Рапсодия минувших дней

Ладно, почему бы и нет. По вороту одеяние было оторочено мехом, а снизу подбито стеганой утепленной подкладкой.

Кстати, не удивлюсь, если по приказу лорда Калахана мне предоставили гардероб его бывшей любовницы, его сокровища, моей мамы. Может, и от ночной сорочки я зря отказалась столь категорично? Если это ее вещи, то…

Протяжно застонали под моими пальцами струны, пока я пыталась сформировать свое грядущее волшебство. Да, сейчас в моих силах исправить чужое увечье сразу. Без долгих-долгих концертов и вокализов.

Пожалуй, мне не нужно сейчас даже петь и играть на музыкальном инструменте. Но почему нет?

Значит, шрамы… Все шрамы и рубцы. Особенно тот, что на лице. Я помню, что он нанесен магическим оружием и ни один из магов-целителей не взялся за него, опасаясь навредить рассудку пациента. Но я и не маг, и не целитель. Я сидхе, и даже реальность может изменяться по моей воле.

И неважно, что именно я буду петь или играть. Это раньше я думала, что нужно непременно отдавать приказ в стихотворной форме.

Что требуется четкое указание. Но это заблуждение или случайность, когда срабатывает словесная формула. Как произошло с печатью молчания, которую я сорвала, сама того не понимая. Как совершил массовое убийство эльф Рикель.

Сейчас же я могу петь что угодно, хоть похабные матросские песенки, хоть детские хороводные. Важно лишь мое желание и то волшебство, что я буду творить.

Дарио слушал, рассматривая меня сквозь полуопущенные ресницы. Наслаждался моим голосом и видом. А я то пела всё, что приходило в голову, то просто перебирала струны, импровизируя.

Гораздо важнее было нечто, не видимое никому, кроме меня. Яркие ленты волшебства, окутавшие лежащего на кровати мужчину в плотный кокон, словно он гусеница, из которой скоро вылупится бабочка. И они же, тонкие, длинные, подвижные, разлетающиеся по комнате.

А спустя время, отложив гитару, я подошла к постели и взглянула на свое творение. Да, так — хорошо. Вот так — правильно.

Дарио ничего не заметил, а я не стала говорить. Зачем? Будет поблизости зеркало, сам увидит.

Лекарь явился, когда уже стемнело. Сначала долго деликатно стучал и лишь после вошел. Наверное, и вправду опасался, что может стать свидетелем чего-то крайне интимного.

Но мы к этому времени успели принять ванну, одеться и в обнимку отдыхали у камина. Даже не разговаривали, а просто сидели, думая каждый о своем. Я — о грядущем. Дарио, возможно, о настоящем. От него веяло какой-то хрупкой, удивленной и растерянной нежностью.