Расческа для лысого (СИ)

И трясет, и сердце уже в животе где-то отдается, и мне стыдна и страшна мысль, что он сейчас, буквально через секунду поймет, что я готова кончить от одной только этой ласки!

Миша отпускает мою грудь, держит под ягодицы одной рукой, кусает шею и плечо, и дергает молнию на джинсах. Мои тонкие стринги — никакая не преграда, а его член, ворвавшийся в готовое уже к нему тело, неожиданно больше, чем я запомнила. А, может, это потому, что не было никого после него? Я опять выгибаюсь, чувствуя боль и растяжение, и это тоже жжет.

Миша замирает на мгновение, ловит мой поплывший взгляд, гипнотизирует, не отпускает. У него жесткое, жестокое даже лицо, и щетина черная, и виски выбриты сильнее, и морщинки в уголках глаз, и как я все успеваю разглядеть за эту секунду в полутьме? И почему я вообще рассматриваю? И почему мне хочется провести пальцами по его губам? Ощутить их неожиданную мягкость, на контрасте с жесткой щетиной? И почему я падаю в водоворот его взгляда, тону в нем? Не понимаю, не анализирую. За секунду разгоняюсь, разгораюсь до тысячи ватт, и только безмолвно сжимаю кулаки на его рубашке.

— Ведьмочка моя, — хрипит он, не отрываясь от моего лица, словно что-то невозможное, нереальное видит, — скучала?

Я только головой мотаю отрицательно.

Умерла, практически.

Но хрен я тебе об этом скажу!

— Скучала… — Мишино лицо прорезает улыбка, а потом он закрывает мне рот ладонью и начинает двигаться.

И я моментально теряю рассудок. В тот же миг.

Стискиваю его ногами, сама двигаюсь, лечу навстречу ему, кусаю пальцы, которыми он закрыл мне губы, и слезы по лицу текут неконтролируемо.

Все смешивается. Все застывает и одновременно бешено движется. Само пространство вокруг нас, кажется, завихряется в дикой пляске.

Миша не отрывает от меня взгляда, смотрит, зрачки его расширены во всю радужку, каждое движение во мне настолько глубокое и жесткое, что я не могу сдерживаться.

И теперь понимаю, насколько он правильно поступил, закрыв мне рот. Потому что мои стоны, пробивающиеся из-под его пальцев, кажутся до того громкими, что реально сейчас разбудят весь подъезд! Поэтому я не возражаю, когда его ладонь заменяют его губы.

Наоборот, отвечаю с такой готовностью, что у Миши, кажется, сносит крышу похлеще, чем у меня. Он рычит, ускоряется, отпускает мои губы, широкая ладонь ложится на затылок, прижимая мое лицо в крепкому телу, прямо в одуряюще пахнущую чем-то терпким ямку между плечом и ключицей. Она сладкая, и я с удовольствием вцепляюсь в нее зубами.