Расческа для лысого (СИ)

Оглушив веселым визгом.

И я в момент забываю о своих домыслах, погружаясь в наше беззаботное, голое, животное счастье. Которого у меня никогда и ни с кем не было. И, надеюсь, у нее тоже.

Вечером воскресенья я отвожу Ленку домой, договорившись, что завтра ее с универа заберу, и мы реально куда-нибудь сходим посидим, жадно целую в машине, шлепаю на прощание по попке. Разглядывая длинноногую фигурку, показательно наклонившуюся у самых дверей подъезда, типа застегнуть ремешок на обуви, а на самом деле, лишний раз подразнить меня своей упругой, тысячу раз за эти выходные зацелованной мною жопкой, я пропускаю сообщение.

Дверь подъезда захлопывается, я перевожу взгляд на экран.

Сухой дает отбой по проекту. Сложности на севере. Нужен я. Нужен Ремнев.

Я пытаюсь читать краткие инструкции, пересматриваю ссыль в облаке, где лежат нужные документы. И прикидываю сроки.

Вылет сегодня. Даже билеты заказаны, у Сухого оперативно работают люди.

И я оперативно работаю.

Я перевожу взгляд на закрывшуюся дверь подъезда.

И чувствую почему-то горечь во рту.

Перемешанную с остаточной сладостью ее губ.

— Ленка! Ле-на! Ты заснула, что ли?

Голос Машки звучит резко, я даже вздрагиваю. Дергаю плечом, смотрю на нее поверх солнечных очков.

— Ты заснула, что ли? Глянь, Вадик идет!

Машка возбужденно подпрыгивает на шезлонге, поправляет лямки купальника. Я пожимаю плечами и валюсь обратно. Плевать. На всех. И, особенно, на доставучего Вадика.

— Лен! Да ты хоть повернись!

— Нахера? Если тебе надо, говори с ним.

— Заткнись. Волосы отросли, смотрю?

После этого Машка затыкается, только губы дует. А я отворачиваюсь, размышляя, что, может, и не стоило мне ее прощать? Как говорится, единожды предавший…

Но эти два с половиной месяца жаркого не по-нашему лета мне было херово. Очень. Так, что даже измотанная сверхурочной работой Полька заметила, что со мной не так что-то. Правда, разговора у нас не получилось, но выводы я сделала. Решила вернуться в нормальную жизнь.

Я сдерживаю вздох и внезапные слезы. Злюсь на себя. Потому что овца. И веду себя, как овца. Только тупые овцы жалеют о том, чего никогда бы не случилось.

Переживают. Волнуются. В голове постоянно перематывают кадры того, что им, овцам, казалось счастьем. А в реальности… Ну, для меня это было счастьем.

В голове моей, проклятой тупой башке слезливой овцы, опять бегут кадры счастливой недореальности.