– А так бы что? Поздоровался?
Я задыхаюсь, реально задыхаюсь рядом с ним, мне плохо, тяжело, коленки подгибаются, ноги не держат.
Я неожиданно понимаю, что не вывожу. Что мне надо срочно уйти от него, увеличить расстояние. Необходимо.
И я делаю шаг назад, нащупывая ручку подъездной двери.
И через мгновение он протягивает руку и накрывает мои пальцы на ручке, поворачивает и заставляет меня сделать еще шаг. Внутрь. В полутьму.
У нас в подъезде две двери. И между ними пространство в метр. Оно темное, тесное.
Вдвоем не хватает места. Разве что стоять, прижавшись.
– Ты охерел? – шепчу я, упираясь ладонями в горячую грудь, чувствую, как он начинает дышать чаще и глубже, хочу убрать руки, но некуда. Пытаюсь нащупать ручку внутренней двери, но Миша мне не дает. – Иди отсюда! Видеть тебя не хочу!
– Я хочу.
Он наклоняется, наваливается на меня, утыкаясь носом в волосы, шумно вдыхает:
– Пахнешь шалманом.
– Не нюхай! Отпусти меня, гад!
– Не могу, малех.
– Еще как можешь, – шиплю я, напрягая мышцы, чтоб отодвинуть от себя, оттолкнуть, но он не реагирует вообще! Только наваливается еще сильнее, и мне теперь трудно дышать, и тяжело стоять, и его горячее тело, его запах ослабляют меня, кружат уставшую голову, сводят с ума.
– Три месяца как-то смог!
– Не смог, малех, не смог…
Руки его ложатся на бедра, тянут юбку вверх, и каждое касание, каждый сданный в борьбе сантиметр голой кожи, искрит электричеством так, что становится физически больно. Он меня гладит, а мне больно! До внутренней дрожи, до подламывания коленок!"
"– Нет! Нет! – я уже понимаю, что будет дальше, чего он хочет, и это осознание дополнительно жахает по дурной голове, сразу включая уже, казалось бы, давно забытые центры удовольствия.
Мое тело помнит его. Хочет его. Так хочет! Невыносимо просто! И он это чувствует, настойчивый гад! Он это прекрасно считывает! И потому движения его вообще теряют осторожность, молния толстовки скользит вниз, открывая беззащитную грудь с острыми от возбуждения сосками.
Он смотрит на них своими чернущими в полутьме подъезда глазами, ругается чуть слышно, затем просто подхватывает меня под попу, подбрасывает выше, так, чтоб достать до груди губами. Я уже не сопротивляюсь. Это бессмысленно и глупо. Этот гад все видит, все понимает. Он уже победил! Он уже выиграл войну!
Его губы на моей груди воспринимаются как ожог. Я выгибаюсь и стукаюсь затылком о дверь, но боль не приносит охлаждения.
