И шикарная двухкомнатная квартира родителей превратилась в тесное убоговатое жилье, в котором и жить-то по-настоящему нельзя – разве что посмотреть телик и переночевать в промежутке между трудовыми буднями. Только вид из окна по-прежнему радовал. Это, конечно, не панорама Юго-Запада столицы с балкона шестнадцатого этажа, но неспешно плывущие по Дону баржи и сухогрузы, стремительно летящие над волнами «Метеоры», бескрайние просторы Задонья расслабляли зачерствевшую душу, ласкали взгляд и радовали сердце.
Вольф сделал родителям сюрприз и приехал без предупреждения. Бурная радость встречи сменилась ужасом, когда Генрих и Лизхен увидели татуировки.
– Это они тебя изуродовали! – не спросил, а констатировал отец, вложив большую, чем обычно, ненависть в слово «они».
– Кто?! Кто это сделал?! – убивалась мать. – Зачем? У Володеньки была такая гладкая кожа…
Она зарыдала. Лицо Генриха застыло, каменно напряглись желваки.
– Успокойся, мам, – Володя обнял мягкие вздрагивающие плечи.
– Так было надо по работе. Это все можно свести. Успокойся.
– Правда? От этой гадости ничего не останется? – мать перестала всхлипывать.
– Ничего. Почти ничего. Да. Почти.
– А по какой работе? – Она вытерла покрасневшие глаза. – Ты ведь все это время служил в армии?
– Гм… Не совсем. Последнее время пришлось работать в милиции. Сейчас я перевелся сюда.
– Так ты милиционер?! – оторопела Лизхен. Генрих криво усмехнулся и многозначительно покачал головой.
– Но почему ты ничего не писал, не рассказывал?
– Не мог. Не имел права.
Строгие казенные обороты привычны для граждан советской России. Мать успокоилась окончательно.
– А жена? Когда она приедет?
– Мы развелись.
Генрих хмыкнул. Но Лизхен не обратила на это внимания.
– В жизни всякое бывает, обойдётся. Главное, что можно убрать этот ужас. Слава богу! Я прямо испугалась, как тебя увидела. Ой, заболталась… Помойся, отдохни, я сейчас быстро накрою на стол…
Мать уже не готовила немецкие блюда, отец перестал быть трезвенником и даже перешагнул черту умеренного потребления.
Он опрокидывал большие стопки одну за другой, почти не притрагиваясь к отварной молодой картошке, свежим котлетам и зелени. Вольф, наоборот, пил мало, но с жадностью налегал на забытую домашнюю еду. Лизхен, подперев пухлым кулачком подбородок, наблюдала с тем умиленным выражением лица, которое было бы у любой матери в подобной ситуации.
