– Ты б хоть посмотрел! – обиделась Нинка. – Думаешь, легко было подобрать? Кольцо-то старинное, теперь такого днем с огнем не найдешь. Мне Валька из комиссионки позвонила: беги, серьги есть как раз к твоему кольцу, я с обеда даже опоздала из-за них. А ты и не глянешь даже…
– Да гляжу, гляжу!
Кольцо действительно было красивым: тонкой работы, ажурное, с тремя сияющими камешками – средний побольше, крайние поменьше. И серьги под стать, хотя стиль неуловимо отличался. Софья никогда не надела бы их вместе.
– Сама Галина Семеновна, жена нашего директора – расфуфыренная вся, – Нинка прошлась по комнате, отставив зад и медленно покачивая бедрами. – Так вот, даже она увидела, аж перекосилась вся. И говорит мужу: у тебя продавщицы лучше меня упакованы!
Глаза у Нинки победно горели.
– Ты-то откуда знаешь, что она мужу сказала?
– Так он мне сам и передал!
– Странно. Наверное, он тебя трахает.
– Прям-таки! Что, меня все трахают? Если каждому давать, поломается кровать! Вот ты лучше скажи, как ты ко мне относишься?
– Как? – Он задумался.
Появление Нинки придало Волку спокойствия, но в общем-то мало изменило его жизнь. Да и радости большой не прибавило.
– Молчишь? Я ж понимаю… Ты ко мне вроде как к кошке.
– Ну почему? – из вежливости попытался возразить Волк. – Ты мне очень даже нравишься, мне с тобой хорошо.
– Я ж и говорю – вроде кошки. Они, знаешь, стрессы снимают, я читала. Ну и пусть! Мужик ты классный, у меня таких еще не было. И ласковый, и не напиваешься, как свинья… А замуж я все равно не собираюсь, чего и разводить всякую тягомотину – любовь, то-се?
И будто спохватившись, оборвала сама себя:
– Ладно, хватит философии разводить, проехали…"
"Время за встречами с ней шло незаметно – зима промелькнула как один долгий снежный вечер.
Потом пролетела весна, а вот уже и лето в разгаре. И к грязной однообразной работе он привык: в конце концов, работа есть работа, за нее платят деньги, и, наверное, не следует ожидать от нее больше ничего особенного.
Много ли людей могут похвастаться, что идут на работу с радостью?
Жизнь налаживалась, входила в устойчивую колею. Она была не такой яркой, красочной и острой, как его прошлая жизнь, но та, скорее всего, была сном. А эта была настоящей. И Владимир Григорьевич Волков уже не удивлялся той вялости, которая незаметно охватывала тренированный организм, словно кто-то медленно ослаблял в нем пружину, еще недавно туго закрученную.
