Зубач, Микула и Катала с остервенением впечатывали каблуки в прогибающиеся ребра. Резаный попытался подняться, но Скелет запрыгнул сверху и принялся подпрыгивать, будто танцевал чечетку. Калмык, сбросив грубый ботинок, молотил по неровно остриженному затылку, словно заколачивал гвозди тяжелым молотком.
Еще несколько человек толпились вокруг, явно желая принять участие в расправе, но не могли подступиться к жертве.
– Пустите меня! Дайте я! – Еще не оправившийся от побоев Груша оттащил калмыка и несколько раз изо всех сил лупанул Резаного по голове, так что тот влип лицом в пол.
По грязному бетону потекли струйки крови. Крупное тело безвольно обмякло.
Расписной стоял в стороне и безучастно наблюдал, как избитого новичка приводили в чувство. Нашатыря в камере не было, поэтому его вначале облили тепловатой водой из-под крана, а потом Скелет принялся со всего маху бить по окровавленным щекам и крутить уши так, что они хрустели.
Наконец Резаный пришел в себя и застонал. Нос был расплющен, все лицо покрыто кровью.
– Давай, сука, колись – кто ты в натуре есть?! – Скелет поднес бритву к приоткрывшимся глазам, и веки тут же снова накрепко сомкнулись, как будто тонкая кожа могла защитить от тусклой, замызганной стали.
– Чистый… я, – с трудом выдохнул Резаный. – А фуфло прогнал для понтов, для авторитета… За хулиганку чалился, а хотел за блатного проканать… Потому «четверку» назвал и кликуху новую придумал… Но ни с ментами, ни с петухами никогда не кентовался… Корешей не закладывал, у параши не спал… Проверьте по «шестерке», там подтвердят.
Чистый я…
– И какая твоя погремуха? – спросил Микула.
– Верблюд… Но за это не режут…
Зубач ухмыльнулся и вытянул вперед палец:
– Еще как режут! Ты ершом [59] выставился. За это многих кончили!
Микула поморщился и хлопнул его по руке.
– Слушай, Зубач, с тобой хорошо говно хавать – ты все наперед забегаешь! Кто за хатой смотрит?!
– Гля, он в натуре обнаглел! – поддержал смотрящего Скелет, поигрывая бритвой.
Зубач огляделся.
Катала смотрел в сторону, от Расписного поддержки ожидать тоже не приходилось. Зато сзади мрачно нависал хмурый Груша, а сбоку примерялся к его ногам калмык.
– Ша, братва, все ништяк, – примирительным тоном сказал Зубач. – Я только свое слово сказал: надо с него спросить как с гада!
Микула выдержал паузу, оглядывая соперника с ног до головы.
– А я так думаю: Верблюд свое уже получил. Баклан – он и есть баклан. Пусть сворачивается и идет в шерсть [60] .
