Расплата. Отбор для предателя

— Позвать лекаря?

— Я сказал, нет, — чуть громче, чем хотел, говорю я и иду прочь, держась рукой за стену.

Я расскажу всем, что сделал, я покажу всем второе дитя, что подарила мне Элис. Я скажу, что это я погубил её мать, своими руками обрёк на гибель. Моя ярость, мой гнев, моя злоба и жажда…

Сколько бы я отдал сейчас, чтобы она была жива. Сколько отдал бы, чтобы всё вернуть, не совершать этой ошибки.

Каждый шаг отдаётся невыносимой болью. Я смотрю на ступени, ведущие на верхний этаж, и лишь криво усмехаюсь.

Что ж, подняться будет тяжело, но это то, что мне сейчас нужно. Неужели это то, что чувствуют все люди? Как они живут с этим? Почему соглашаются на подобное?

Из глаз бессознательно текут слёзы боли, когда я, наконец, добираюсь до верхнего этажа.

Бедное дитя, я отнял у неё мать и даже не дал ей имени. А всё потому, что хотел сына. Бедное дитя, не познавшее ласки матери и не знавшее отца…

Я исправлю хотя бы это.

Но почему тут так темно? Сейчас бы мне пригодилось зрение дракона, но я вижу лишь неясные очертания чего-то лежащего на полу.

Здесь должны гореть факелы. Здесь должна быть охрана.

Натыкаюсь ногой на что-то твёрдое. Нагибаюсь и вижу тело лежащего без сознания воина. Он жив, но сердце его едва бьётся. Рядом с ним лежит ещё один, и ещё. Дверь в комнату, где содержится мой второй ребёнок, распахнута, а внутри — темнота.

С замирающим сердцем я вхожу внутрь, но покои пусты.

Здесь никого…

66

Пальцы, словно повинуясь чужой воле, странно горят.

Разминая в руках стремительно увядающие побеги кровавого вьюнка, я превращаю их в пепел, даже не понимая, как это делаю. Мои руки словно всегда хранили в себе какое-то знание, что только теперь открывается мне. Чувствую одновременно прилив восторга и какого-то неясного суеверного страха, словно делаю то, что одновременно имею право делать, но вместе с тем, что-то запрещенное и очень опасное, за что меня могут наказать, если узнают, каким искусством я владею.

Все время меня сопровождает знакомый голос, очень похожий на голос моей матери, но я не могу разобрать ни слова, хотя отчетливо понимаю смысл по одной лишь настойчивой и твердой интонации.

Яд, способный убить дракона, должен быть сделан моими руками, как бы я ни сопротивлялась внутренним требованиям этого голоса, не желая смерти никому, даже такой бессердечной сволочи, как Маркус II.