— Пусть все сильные мира сего идут к черту! У меня широкоплечий боец танго танцует и трахается как бог… И с ним ничего не страшно. Дура я, что ли, сбегать?
Смеемся, касаясь пальцами.
— Есть хочешь?
— Безумно!
У самых страстных женщин всегда отличный аппетит! Тати из них…
Закатывает от наслаждения глаза, засовывая в рот и снимая с палочки оливку.
— М-м-м… Как вкусно. Черт… Генерал смотрит…
Мы сбегаем от внимательных глаз Зольникова, теряясь в толпе. Я прихватываю для нее панна-котту с апельсиновыми дольками в шоте.
Останавливаемся у панорамного окна. Смотрим на ночную Москву. Держимся за руки.
— Тико… — сжимает она мою руку.
— Вчера с тёткой отправил их в детский санаторий для ""наших"". Там специалисты хорошие, нервную систему подлечат. Тетка в ней души не чает. Разбалует, конечно… Ну и пусть. Девочка должна быть балованная. Держи…
Отдаю ей письмо-рисунок от Тико. Лист весь изрисован. Там много посланий.
Тати и я держим ее за руки. Сверху надпись ""мама и папа"". Много ещё разных персонажей из ее новой реальности.
Все подписаны. Есть даже Эльдар где-то с краю. Тетка ее учит, что надо прощать людей.
Тати рассматривает.
— А это что? — ведёт по рисунку пальцем.
— Это у тебя братик в животе. Ей снился сон, что у нее будет младший братик. Я обещал проработать этот вопрос, — усмехаюсь.
— А это? — показывает на непонятные каракули у себя над головой.
— Это ангел. Тетка у меня верующая. Вот научила ее маме ангела нарисовать. Мы тебя очень ждём…
— Так… Я сейчас рыдать буду.
Эвакуируй меня.
За руку втягиваю ее на лестницу за шторой, а потом в какое-то подсобное помещение.
В углу свалены бордовые шторы. Рядом большая платформа на низких колесиках, на ней — бутылки шампанского.
— Отлично! Прекрасное место для порыдать, — усаживается на низкий стульчик-подставку.
Нога на ногу.
Красивые бедра сверкают в разрезе.
— Сигарету хочешь? — прикуриваю я.
Отрицательно качает головой, витой десертной ложечкой ест панна-котту. Тихо мурлыкая от удовольствия и шмыгая носом.
Сползаю спиной по стене вниз к ее ногам.
Рисую восьмёрки на коленке.
— Похудел, — гладит меня по лицу.
— Прости меня…
— За что?
— За то, что ты там.
— Так безопаснее для всех.
— И все равно…
— Нет. Не хочу, чтобы ты принимал это на свой мужской счёт. Я когда первый раз сидела… Я сидела преданная, в ужасе, в ощущении полной беззащитности и одиночества. Сейчас — нет. Сейчас я чувствую тыл — тебя, и крышу, которую тоже дал мне ты.
