Раздевайся, Семёнова!

– Чего ты хочешь от меня, Катерина?

– Х-хочу экзамен… пересдать… – зубы стучали так, что хотелось прижать челюсть снизу ладонью.

Виктор Алексеевич в удивлении вздернул бровь.

– Тогда почему… – опустив взгляд, он бесстыдно уставился на мою грудь, – почему ты выглядишь так, словно возбуждена до предела?.. Стоять!

В ответ на мой отчаянный рывок, он просунул ногу промеж моих коленей и прижал меня к перекладине лестницы.

– Разве ты не этого хотела, моя маленькая шлюшка? Чтобы я трахнул тебя, а ты бы выдала часть записи за домогательства? Разве не за тем пришла сюда? И рыбку съесть, и кое-куда сесть?

Чувствуя на глазах слезы, я помотала головой.

– Нет? Тогда для чего записывала?

И снова в полном разладе с грубыми и обидными словами, рука его медленно поднялась к моему лицу, заправила выбившуюся из-за уха прядь волос – нежно, чуть касаясь.

– Твое тело говорит за тебя, Семенова… - прошептал Знаменский.

И сделал это. Перешел черту.

Дотронувшись до моей груди, утопил ее в своей большой ладони. Потом слегка сжал и повел большим пальцем по соску, вминая его широкими, круговыми движениями.

– Тебе же нравится, Семенова… Ну… скажи мне… – наклонившись, бормотал он мне в шею, заставляя вздрагивать от каждого звука, от каждого горячего облачка воздуха, щекочущего кожу. – Скажи… И я дам тебе все, что ты хочешь, и еще чуть-чуть…

Это было истинное восстание тела против разума.

И оно победило, это тело. В то самое мгновение, когда колено в очередной раз толкнулось вперед, изображая всем понятное движение, я просто не выдержала – подалась ему навстречу, обвивая руки вокруг крепкой мужской шеи.

И тут же будто лавина ласк и поцелуев обрушилась на меня. Его руки и губы были везде, мяли и сжимали мое тело во всех запретных местах – сводя с ума, не оставляя никакой надежды, что я выйду отсюда, сохранив хоть какое-то достоинство.