Раздевайся, Семёнова!

В лифте, чтобы увидеть кнопки, пришлось вытереть глаза, еще больше размазав искусный макияж – уже наверняка черные пятна на пол-лица, как у лемура.

Плевать. Теперь на все плевать.

По вечернему времени, в лифте никто ко мне не присоединился – ведь сегодня не только вечер, но еще и пятница… Нормальной студентке в это время суток полагается скакать в клубе, а не размазывать по лицу тушь, желая себе какой-нибудь не очень болезненной, скорой смерти…

 На ходу доставая ключи, я пыталась заставить себя думать о чем угодно, только не о том, что вот так теперь я буду жить каждый день своей жизни.

Зная, что никому я не нужна, что никто меня не ждет, и никто мне не позвонит. Как не звонит уже больше часа, окончательно разочаровавшись, или забив на меня. И это молчание мобильника было красноречивее любых гневных, оскорбительных сообщений, любых звонков и любых объяснений в стиле «это не я, это ты»…

- Сволочь… - всхлипнула я, вытирая один глаз, и сунула ключ в замочную скважину.

Ключ не провернулся – дверь оказалась не заперта.

На удивление, мне и на это было наплевать. Если в квартире грабители, и меня сейчас тюкнут чем-нибудь тяжелым по башке, я буду только рада.

Зашла, вгляделась в темноту нашей общей прихожей – похоже, соседок по блоку тоже нет дома. Вот и хорошо – никто не услышит, как я вою под одеялом…

Из-под нашей с Юлькой двери, однако, пробивался слабый, желтоватый свет.

Наверное, забыла выключить торшер, неотчетливо подумала я, толкая ногой дверь. Но это был не торшер.

Это был ночник – мой собственный, маленький, прикроватный ночник.

А на самой кровати, закинув ноги на изножье, а руки за голову, лежал Знаменский и задумчиво курил в открытую форточку.

Остановившись так резко, будто налетела на стеклянную стену, я смотрела и не могла поверить своим глазам.

– Что ты здесь делаешь? – выдавила, наконец, из себя. На большее мой мозг был не способен.

Он перевел на меня свой непроницаемый взгляд.

– А сама не хочешь ответить на этот вопрос? Представь, что я уже его задал.

– Я имела на это право… Ты… ты использовал меня… как последнюю… – глаза снова налились слезами, хотя секунду назад казалось, что я их всех выплакала.

– Я тебя семье представил… – ровным голосом ответил он, никак не отреагировав на мои жалкие всхлипывания. – Какую «последнюю»?

– Ага, чтоб бывшая напилась с горя… очень благородно…

Без лишних слов он сел, вытащил из внутреннего кармана пальто какую-то сложенную вдвое бумагу и положил на тумбочку.