Раздевайся, Семёнова!

Знаменский, собственной персоной, сидел в глубоком плетеном кресле, закутавшись в большой, мохнатый тулуп, и потягивал что-то дымящееся из небольшой чашки.

Я задохнулась от возмущения. Он даже не потрудился оставить меня в этот постыдный момент одну! Просто вышел на балкон и сидит себе, попевает кофеёк, пока я тут манатки собираю.

Постояла пару секунд, кусая губы, пытаясь решить – пойти высказать, все, что я о нем думаю или же проглотить и продолжить одеваться? Свалить отсюда, как будто меня здесь и не было…

И решила высказать.

Еще даже не успев обернуться на звук открываемого балкона, он протянул в мою сторону руку.

– Ты вовремя… - с утренней хрипотцой в голосе сообщил мне, туша сигарету. – Выйди, подыши воздухом. А то я уже соскучился смотреть, как ты сопишь в подушку.

И, наконец, повернувшись в кресле, уставился на меня с всевозрастающим изумлением.

– Ты почему в одеяле? Я ведь даже куртку твою принес в гостиную, на случай, если захочешь присоединиться ко мне...

– Я… просто… – чувствуя себя полной идиоткой, я застыла в дверях, не зная, что и сказать. Или сделать.

Знаменский нахмурился.

– Нет, – соврала я и помотала головой.

Он встал, подошел ко мне и заставил зайти в квартиру.

– У тебя тушь по щекам размазана… – закрыв за собой дверь балкона, он повернулся ко мне, поднял мое лицо и осмотрел. – Я что – так сильно тебя обидел, чтобы вот прям слезами заливаться?

Его лицо мрачнело с каждой секундой, и я испугалась.

– Что вы! – залепетала. - И вовсе не из-за этого… Просто я…

Но он, похоже завелся не на шутку.

– Просто тебе стало стыдно, что раз в жизни ты расслабилась и получила удовольствие? Ты – окончательная и бесповоротная ханжа, Семёнова? Может еще в церковь побежишь, грехи замаливать?

Снова Семёнова, значит.

Я набычилась в ответ.

- И побегу.

Он уставился на меня, приоткрыв рот.

- Ах ты дрянь маленькая… Да мне тридцать семь – какое «седеть»?

Я злобно усмехнулась, чувствуя, что медленно, но верно вливаюсь в скоростное шоссе под названием «да гори оно все синим огнем».

- То есть с потрахушками в своей голове вы не спорите?

- Что?! – его потемневшие от гнева глаза уже метали молнии, руки сжались в кулаки.