Разрешаю смотреть

Я выползаю из Москвы только зимой, ну и ещё пару раз в год, но... если бы Немцев прямо сейчас позвонил и предложил сгонять с ним на какую-нибудь Аляску, я бы сказала “да”.

Мне дважды писал Егор. Я не читала его писанину. Мне… на него плевать.

Усиленно толкая обеими руками раздвижную дверь, из дома в плавках и панамке выходит маленький Сеня. Топает бодро, озадаченный чем-то своим.

— Папа с мамой ругаются, — заявляет он, усаживаясь на мой шезлонг.

Такой маленький и одинокий, что у меня замирает сердце. Обнимаю его за плечи и поправляю панамку, хотя этот ребёнок ни разу не одинокий.

Встрепенувшись, Алекс хмурит светлые брови и будто шевелит ушами, обращая их к дому.

— Чего это они? — спрашивает Адель, укладывая на руки подбородок.

— С… дедом, говорят, плохо совсем, — пожимает плечами Алекс. — Мама отправляет отца в Россию, а он не хочет ехать.

— Ты его часто видишь? — спрашиваю осторожно.

— Кого? — Тасует он карты.

— Деда…

— Никогда не видел. — Продолжает свои фокусы. — Федю первый раз увидел в этом году. Какая карта?

Тяну карту, задумчиво уставившись на голубую гладь бассейна.

— Пить хочу, — сообщает Адель и смотрит на меня ленивыми глазами.

Дергаю её мокрые после бассейна волосы и встаю с шезлонга.

— А-а-а-а-й… — хихикает она, переворачиваясь на живот в своем золотом купальнике.

У неё здесь была только пара приступов. Этот климат ей подходит, а вот в городе она задыхается.

— Сэндвичей сделать? — спрашиваю, медленно плетясь в дом.

Мне нужно себя чем-то занять.

Обычно готовка еды помогает. Проблема в том, что мне даже из дома выходить не хочется. Мне не хочется мыть голову и расчёсываться. Единственное, чего мне хочется, — это галлонами пожирать мороженое перед теликом.

Просто блеск.

В гостиной и на кухне никого.

Достаю из холодильника хлеб и салями. Вид здоровенного батона колбасы заставляет глупо улыбаться, но через секунду хочу позорно разреветься.

— Чудик… — шепчу себе под нос, моя огурцы и помидоры. — Зануда…

Наверху слышится топот ног и Женин взволнованный голос на ступенях лестницы:

— Максим!

— Потом, — коротко бросает её муж.

Замираю с занесённым над колбасой ножом, превращаясь в статую и не желая быть замеченной в такой неподходящий момент.

— Макс!

Интуитивно сжимаю рукоятку ножа сильнее, сердце в груди замирает. Медленно поворачиваю голову.