Сейчас он настоящий. Безумно красивый. Мой.
Но…
– А может быть, ты и не был ранен, может, это был спектакль? – произношу мысль, которая давно витала в воздухе.
Внимательно рассматриваю его, пытаюсь просканировать взглядом, пробраться под рубашку.
Три пулевых, а всё, что я вижу, это круги под глазами, щетина и минус пара килограмм, благодаря которым черты лица стали резче. А он – будто старше.
Шамиль едва заметно приподнимает брови, выражая удивление моей версией. Отстраняется совсем чуть-чуть. Но продолжает стоять между моих разведённых коленей.
– Сомневаешься, что твой любимый Соломон хотел меня убить? – интересуется, ломая губы в подобии улыбки. Кривой и, кажется, горькой.
Меня коробит от его вопроса. Выворачивает наизнанку. Слова такие неправильные. Неестественные. Им не место в одном предложении.
– Нет, – почти шепчу.
Наблюдаю, как он принимается медленно расстёгивать пуговицы на рубашке. Загорелые пальцы часто проезжались по чужим физиономиям. Несмотря на весь его лоск, разбитые костяшки выдают в нём отнюдь не джентльмена.
У меня горло перехватывает от картинки узлов вен на кистях, скрывающихся под белоснежными манжетами. В голове тут же выстраивается неприличный ассоциативный ряд. И когда я поднимаю ресницы, по глазам Шамиля вижу, что он читает каждую мою мысль. Пошлую. Грязную.
Резко опускаю ресницы, не в силах выдержать его взгляда. Тушуясь под ним.
Шамиль расстегнул все пуговицы. Полы рубашки немного разошлись."
"От увиденного у меня тут же свело все мышцы. От фантомной боли.
Его боли.
Яркие, еще не успевшие побледнеть шрамы пересекали красивое тело.
Дрожащей рукой коснулась места, где вышла одна из пуль. Соломон наверняка ведь стрелял в спину.
И если раньше, когда я не видела, как Шамиля привезли в клинику, истекающим кровью. Как он лежал после операции, окружённый приборами, поддерживающими его жизнедеятельность, риск навсегда потерять его казался далеким. Будто я забыла после смерти Васьки, что люди умирают. Близкие мне. Знала, понимала. Но до конца не осознавала.
То сейчас внутри что-то треснуло. Словно вся моя выдержка строилась на тонкой опоре. И стоило увидеть его раны, представить, насколько ему было больно. Вспомнить, как сбежала из больницы, где за стеной его спасали, она надломилась. Раскрошилась в пепел.
Слезы хлынули из глаз. Я даже не заплакала – зарыдала. Закрыла ладонями лицо, будто пытаясь сдержать этот поток, остановить его. Но ничего не получалось.
Меня сотрясала какая-то жуткая по своей силе боль.
