Она почти кусалась, прижималась, выбравшись из своего сиденья, и ему пришлось подхватить ее и прижать, чтобы она не упала. Черные волосы лезли ему в лицо, шелковые тряпки ее костюма задирались, открывая стройные бедра, и когда ладонями он почувствовал ее кожу – горячую, как давешние слезы, – в голове у него что-то произошло.
Все. Назад дороги нет.
На самом деле и не было никогда, это он придумал, что есть. Из трусости.
Подхватив в ладонь ее затылок, он притиснул Аллочку к себе – еще ближе, еще больше, чтобы уж точно нельзя было отступить, – и начал быстро целовать ее щеки и губы, которые как будто разгорались от его поцелуев, и жар стал стремительно распространяться, как в высохшем лесу, и отравил кровь, и ударил в голову, в спину и в ноги, и он даже завыл тихонько от этого жара и от того, что не может получить ее немедленно, прямо здесь, на узком сиденье двухместной спортивной машины, перед будкой с охранником и домом, похожим на многоэтажный океанский лайнер, будь оно все проклято!
– Я не перенервничала, – бормотала она ожесточенно, у самых его губ, – я не перенервничала! Ты просто ненормальный, Гришка! Я хочу тебя с тех пор, как ты налетел на меня в коридоре и сказал, чтобы я проверила компьютер на вирусы! Я спать не могу, я есть не могу, я думаю только о тебе, день и ночь, а ты… ты даже знать меня не хочешь!
Запищав, она расстегнула последнюю пуговицу на его рубахе, распахнула ее и снова кинулась на него.
Только теперь она прижималась прямо к нему, к тому месту, где тяжело бухало огромное чужое сердце, и там, где она прижималась, кожа становилась влажной и болезненной, как будто слишком натянутой, как на барабане.
– Это ты, – бормотал Батурин, тиская ее, – это ты ненормальная. Ты не можешь. Мы не должны. Ты хоть понимаешь, что мы не должны?"
"Почему-то он ничего не видел и не сразу понял, что это ее волосы закрывают ему свет, и он сильно дернул ее за волосы, заставив откинуть голову назад, и впился в ее шею, оставляя на ней красные вампирские следы.
Его руки были под ее одеждой, гладили, узнавали, мяли ее, ногой он придавил ей ногу, заставив вскрикнуть.
Только с ней. И прямо сейчас.
– Нет, – тяжело дыша, сказала она ему в губы, – прямо сейчас, но не здесь.
Он мимолетно удивился, потому что ничего не говорил вслух, просто она читала его мысли, но он не знал, что теперь должен отпустить ее.
Он не мог отпустить ее. Он больше никогда не сможет отпустить ее. Вот как все обернулось.
