Он перекатился и придавил ее всем телом, чувствуя ее собой – с ног до головы, – и стискивая зубы так, что стало больно почему-то в ушах, и не только в ушах, везде стало больно, и прямо перед ним были ее черные глазищи с золотистыми точками, и мокрый лоб, энергичный рот, растянутый в странной гримасе, и когда бикфордов шнур догорел и взрыв грянул, оказалось, что рванул не порох, потому что вспышка в его голове была ужасающей и неконтролируемой, смертоносной и ослепительной, как водородный взрыв, виденный им однажды на полигоне, и этот взрыв почти убил его.
Он даже не сразу понял, что жив.
Аллочка тяжело, со всхлипами, дышала, мелко дрожала и зубами хватала его за ухо. Он вдруг перепугался до смерти.
– Тебе больно?
– Я тебя люблю, – выпалила она ему в лицо, высвободила руки и прижала его голову, – если бы ты только знал, как сильно я тебя люблю! Это просто стыдно, что я так тебя люблю.
– Стыдно? – переспросил он растерянно и пальцем потрогал ее губы.
Они были влажными и очень яркими от его поцелуев.
Она вдруг пихнула его в плечо, и ему пришлось чуть отодвинуться.
– Ты тяжелый, – сказала она с удовольствием, – ты не даешь мне дышать!
– Дышать? – опять переспросил он.
Кретин, твою мать. Великовозрастный любовник-переросток, впервые познавший радости большого, светлого чувства.
– Я никому тебя не отдам, – сообщила Аллочка, взяла его за уши и потрясла его голову, как будто собиралась вытряхнуть из нее остатки связных мыслей.
– Ты понял, Гриша? Ни-ко-му!
– Никто и не претендует, – пробормотал он, и она с силой пнула его под ребра. Он охнул от неожиданности.
– Если бы претендовали все на свете, я бы все равно тебя не отдала! Слышишь?
Он слышал, конечно.
Как только взрыв прогремел и ударная волна, прокатившись по нему, отхлынула и оставила его, бездыханного и обессиленного, он внезапно снова начал соображать.
По его, выходило, что Аллочка тоже неизбежно должна начать соображать, а это могло означать только одно – раскаяние, неловкость, стыд, поспешное прощание с торопливым поцелуем комнатной температуры, и в финале все тот же подыхающий на пригорке урод.
– Аллочка, – начал он тихо, – я… даже не знаю…"
"– Конечно, ты меня пока не любишь, – преувеличенно бодро откликнулась она и потерлась о него носом, – но ты полюбишь. Теперь-то я это точно знаю.
