Миллионером Костик не был и вряд ли когда-нибудь стал бы, однако зарабатывал хорошо, и, самое главное, – он хорошо зарабатывал уже давно. У него была приличная квартира, дорогая машина, куча любовниц, что, как известно, требует не просто денег, а некоего постоянно моросящего дождика из купюр. Как только дождик перестает капать, все райские цветы увядают, такое уж у них свойство, так сказать, природа. Ставши холостым и свободным, Сергей неожиданно обнаружил, что теперь ему на жизнь требуется денег примерно раза в три больше, чем раньше, когда он был женатым и обремененным.
Может, у Костика были какие-то значительные долги, о которых никто не знал? Может, именно о долгах он собирался рассказать Кире? Если так, то о них мог знать Николаев. Тот самый, который проживает нынче в Нью-Йорке и вроде бы владеет журналом «Старая площадь». Нужно заставить Киру позвонить ему и спросить, не жаловался ли Костик на долги.
Мотив третий и последний из всех, пришедших Сергею в голову, – месть. Месть может быть двух сортов.
Сорт первый – месть ревнивого мужа, у которого налет цивилизации случайно оказался еще тоньше, чем у того, что в свое время врезал Костику по безупречным американским зубам. Сорт второй – ему мог отомстить кто-то из своих, редакционных. Например, за то, что он отказался прибавить зарплату или пригрозил увольнением. Кира говорила, что вчера она едва оттащила их с Батуриным друг от друга – чем не мотив? Кстати, это сразу объясняет, почему убийца стремится свалить все на Киру – чтобы отвести подозрения от себя.
В случае политического заказа киллер-профессионал вряд ли стал бы подкладывать Костику в портфель листок из старой Кириной рукописи. И только в редакции могли знать, что Кира пишет статью про детективы и что все свои статьи она пишет от руки.
Изнемогающее от машинного перегара и неизвестно откуда взявшегося солнца, Садовое кольцо осталось позади, и теперь Сергей страдал на перекрестке у Театра на Таганке.
Он водил сюда Киру, как раз когда ему было «twenty four years», и билеты приходилось «доставать», и Любимов из Англии давал пространные и скорбные интервью, а Золотухин ссорился с Губенко, а Алла Демидова с ними обоими или как-то еще.
Сергей ничего не понимал ни в чем – ни в литературе, ни в искусстве, ни в театре, ни в Андрее Вознесенском, ни в «Юноне» и «Авось».
«Бесчувственным бревном» он назывался, когда речь шла о высоких и тонких материях. Когда речь шла о проявлениях интеллекта, он назывался «пэтэушник».
