Едва хапнув кислорода, тянусь снова и снова за дозой. Мне плевать, что Ириша почти не отвечает. Вцепилась в запястья и судорожно сдавив, почти задыхается. Не даю крошечного шанса на отступление. Замыкая кольцо, отсекаю побег.
— Ты не имеешь права меня целовать.
Измученный выдох вибрирует зудом на распаленных губах. Располосованным юзом елозит. Почти что больно, но какая же нужная эта боль. Туман в голове сгущается. Ирина, чтобы не говорила тоже дрожит. Я же легкие как кузнечные меха надуваю до предела, кольцую жену цепко, пальцы отдают колким ознобом.
— Не смеши, — затягиваю паузу. — Я не только целовать хочу. Не только!
— Не смей!
Зажимаю руки в капкан, затискиваю над головой. Лезу напролом, присасываюсь к шее. Под задушенных стон прохожусь по воспаленной коже. Волочет от того, что недоступна теперь. Не моя.
Мысли одна на одну лезут, пытаюсь понять почему, когда жена стала запретной, тянет со страшной силой. Мне нужно больше. Обычные ласки не покрывают потребности рвущегося желания.
Вновь нахожу губы.
Вновь проталкиваю голодный язык, глотаю дыхание. Память открывает канал, где возвращаются старые эмоции, которые со временем брака притупились. Я тону в ее запахе, недоступности, недосягаемости.
Заводит. Заводит. Заводит!
Член рвет брюки, наливается болью и похотью. Жжет, разрывает. Чтобы как-то унять, толкаю набрякшим членом. От соприкосновения, от того, как съехавшая кожа обнажает детонирующую головку, от того, что ткань проезжает юзом по стояку, выдаю звериные звуки.
— Едем ко мне.
Пожалуйста. Пожалуйста, Ириш.
Умоляю между поцелуями. В одержимом беспамятстве собираю ткань, поднимаю выше и выше. Трогаю бедра, сжимаю сочную задницу. Скучал пиздец. Не хочу знать с кем она тут и почему, мне неинтересно. Как только Гарин сказал, что она здесь, сразу понесся на поиски и не ошибся. Не могу больше.
К нам домой не предлагаю. Понимаю, что воспримет плохо. Если честно, то я прямо здесь готов. Вопрос в том, захочет ли она. Ловлю каждый импульс, стараюсь вычитать согласие. Если мы переспим, то дальнейшую судьбу решить проще.
Может она все же растает и прекратит мариновать меня.
Ведь не воюет сейчас явно. Пусть не отвечает так пылко, как хотелось бы, наплевать. Я один дам за двоих.
Внезапное сопротивление встречаю, когда добираюсь пальцами до края белья. Ошизеваю от напора, на миг теряюсь. Со всей дури жена выдергивает руки, выворачивается змеей и заряжает зверскую пощечину.
Лицо загорается, печет и немеет, но я и не такое бы стерпел.
