Всю гребаную неправильную жизнь люблю. Даже когда скотство творил, искал путь к запретному, все равно любил. Грязно да, но что же теперь каяться.
Никакие женщины не в силах занять место в подлом сердце. Оно такое у меня, да. Признаю. Отчищаться смысла даже сам перед собой не вижу.
— Мы совершаем ошибку, — шелестит она, прижимаясь к моей ладони щекой.
— Какая ошибка, — веду по горячим губам подушечкой пальца. — Ошибкой было то, что уехала.
— Андрей!
Затыкаю рот поцелуем. Сегодня это излюбленное занятие. Моя Ириша греховно пьянит, расшатывает и без того рыхлую почву под ногами.
Дурею! Слетаю с катушек окончательно. Все, что хочу в жизни — она.
— Сюда иди.
Трусь лицом, щеки зацеловываю. Слизываю влагу с кожи, вкушаю запретный запах. В голове начинает шуметь сильно и гулко. Одномоментно все органы начинают тарабанить со страшной силой. Ее близость забивает все рецепторы, напитывает отчаянной ошалелостью.
— Что мы делаем, Андрей, — шелестит, а сама сильнее прижимается.
Робкая попытка Ириши сносит голову.
Как семнадцатилетний шкет с ума схожу от близости женщины. Глажу, тискаю, сжимаю. Не могу натрогаться вволю, насмотреться.
— Ир, — ласкаю дрожащую шею, утыкаюсь в копну волос. Нахожу ушко и сипло шепчу. — Ириша… Маленькая… Так тебя не хватает. Что мы натворили?
Она замирает. Я понимаю, что ей снова больно, но и мне тоже несладко. Шурупом в виски вкручивается боль потери, разлуки, собачьей тоски. Обливает горечью разочарования прожитой ошибки. Есть ли прощение? Готов у пророка ответ искать, чтобы знать, прощают ли женщины ошибки?
— Мы? — судорожно вздыхает.
Мнет в пальчиках ворот поло. Они такие холодные, будто лед туда запаян. — Да, — качает головой. — Мы.
— Родная, — задыхаюсь от нахлынувших чувств. — Родная моя, прости. Вы жизнь моя.
Шепчу отчаянным сорванным голосом. Орать охота зверем, но ничего не исправить громким криком. Теперь что есть разгребать нужно. Кому что в жертву принести, я готов, только пусть они ко мне вернутся.
— Я… не знаю… Все слова, Андрей, — легонько бьет в грудь.
— Только слова.
— Милая моя, любимая, — ломаюсь внутренне. Гнусь расплавленным столбом под высокой температурой чувств. — Что мне сделать? Скажи только.
Не отпускаю от себя ни на секунду. Горю рядом с ней в очистительном огне, пылаю ярким костром. Все становится сокрушительно крошечным, никчемным и безликим.
На хер бизнес, к черту дела, в жопу положение, у меня жизнь на кону. Все к чему шел готов похерить, если только прикажет мне.
