А сейчас ты в таком положении, что, поверь, то, как ты выглядишь, волнует его в последнюю очередь.
Сказала бы я ей, что его волнует, но прикусила язык, чтобы не съязвить."
"Если раньше восхваления мамой Гордея приносили мне удовольствие, и я нарадоваться не могла, что они так поладили, то сейчас ее слова были мне ножом по сердцу.
Лицемер. Вот он кто.
– И всё равно, мам, я не хочу.
Упрямства мне было не занимать, и мама сразу же отстала, привыкнув, что я не отступлю, если что-то решила.
– Ладно, как знаешь, милая.
Ты отдыхай, а я к вам съезжу. Мне Гордей ключи дал от вашей квартиры, попросил, чтобы я тебе вещи привезла. Тебя на сохранение положат. Угрозы выкидыша нет, но лучше оставаться под наблюдением врачей до самых родов. Гордей оплатил палату, так что лежать тут будешь с удобствами. Она двухместная, но пока к тебе вроде больше никого не подселяют.
Если раньше я бы этому воспротивилась и предпочла бы соблюдать все рекомендации врача и постельный режим дома, на своей территории, то сейчас я, наоборот, обрадовалась, поскольку возвращаться в квартиру не хотела.
И видеть Гордея тоже не хотела.
Мама смотрела на меня с опаской, так как знала о моей нелюбви к больницам, но я, вопреки ее опасения, кивнула.
– Конечно, я останусь тут, мам. Не хочу рисковать ребенком.
– Вот и умничка моя! Это правильно. Лучше перебдеть, чем недобдеть.
Мама бережно и ласково погладила меня по животу, и в ее глазах я увидела радость и облегчение. Она так хочет стать бабушкой. Уже давно мне это твердила.
– Всё, время вышло, – вдруг заявила вошедшая медсестра, войдя в палату, – пациентке нужен покой.
– Да-да, конечно, я уже ухожу. Я еще завтра приду, солнышко мое.
– Пока, мам, – прошептала я из последних сил ей вслед, а когда она ушла, то закрыла глаза, роняя тихие слезы на подушку.
Сама не заметила, как уснула, а сквозь сон ощутила на себе теплые большие руки, погладившие меня по животу. Знакомый запах…
Я резко открыла глаза и увидела над собой Гордея. Вокруг была темнота, так как явно наступил вечер, но я сразу его узнала.
Его фигура.
Его глаза.
Его запах.
– Не смей меня касаться! – просипела я и сбросила его руку с живота. – Ты не имеешь больше права трогать ребенка!
– Ты не в себе, малыш. Завтра поговорим. Отдыхай.
Он ушел, так и не дождавшись моего ответа. А я была настолько поражена его спокойствием, что еще долго лежала и не могла издать ни звука.
Неужели он совсем не раскаивается?
Неужели не сожалеет?
Что же он за чудовище.
