Развод. Предатели

Будто катком по асфальту размазало.

— Да и пофиг, главное, что теперь этой лошади, вечно цокающей копытами, не будет в нашем доме. Ладно, брат, счастливо оставаться, мне нужно переодеться и к репетиторам, — с этими словами Марина весело, чуть ли не в припрыжку поднялась на второй этаж, а Ланской остался стоять посреди пыльного холла, не понимая, что делать дальше.

Спустя час Марина усвистала к репетиторам, а Ланской-младший продолжал слоняться по дому, не находя ни в одном его уголке ни покоя, ни уюта.

Внутри по-прежнему звенели ядовитые, хлесткие слова Вероники, снаружи гремел ремонт.

Хотелось пожрать чего-нибудь вкусного, но в холодильнике, как всегда, не было ничего кроме травы и обезжиренных йогуртов. Еще в прозрачной кастрюле стоял суп, который сварила Марина почти неделю назад. Редкостная гадость, к которой разве что палкой можно было притронуться, а лучше сразу слить в унитаз, дабы никого не отравить.

К счастью, ремонтники свалили рано. Собрали все свое барахло, погрузили в небольшой грузовичок, стоявший у ворот, и укатили, как всегда ничего за собой не убрав.

Артем даже не заглянул в гостиную – оттуда так таращило краской, что слезились глаза. Вместо этого вышел на улицу, долго болтался в гамаке, глядя на то, как облака неспешно клубились по широкому небу.

Конечно, пришел откат. Запоздалая реакция и слова, которые надо было сказать Веронике в ответ на тот бедлам, что она устроила.

Артем злился на себя. На то, как повел себя в этой идиотской ситуации. На то, как легко она его раскусила и поиздевалась над чувствами.

Чувства ведь были…хотя теперь он в этом сомневался. Образ шикарной обольстительной мачехи не то, чтобы померк, но вдруг стал каким-то отталкивающим. Это как с подарком, о котором грезишь днями и ночами, а потом, заглянув в коробку обнаруживаешь там либо пустоту, либо чей-то грязный дырявый носок.

Больше всего Ланской не мог себе простить то, что тащил ее чемоданы в машину, как верный песик. Она приказала – он пошел. Тот взгляд, которым его наградила сестра, словно горячее клеймо оставил неприятный след в душе.

Что стоило послать Веронику? Сказать – тащи сама свои гребаные чемоданы? Он не сказал. Подчинился. Слабак.

Все внутри протестовало против такого расклада, потому что Ланской привык ощущать себя королем этого мира, а никак не слабаком. У него все всегда получалось по щелчку, за словом в карман не лез, творил что хотел, и вдруг нарисовались эти сраные чемоданы.

Он пытался отвлечься от этих мыслей, но все без толку.