Развод. Расплата за обман (СИ)

Впрочем, все это не имеет значения, о себе я думаю в последнюю очередь. Больничное крыльцо, еще несколько секунд назад казавшемся бесконечно далеким, оказывается вдруг рядом. Я дергаю дверь так, что она, распахнувшись, ударяется о стену, и вижу недовольное лицо женщины в белой форменной одежде, которая тут же делает шаг мне навстречу.

— Соболевская где? Привезли полчаса назад.

Полчаса. Я потерял целых полчаса времени, бездарно растратив драгоценные минуты и секунды — на новоприобретенную соседку Миры, на выяснение, куда увезла скорая мою жену и, в конце концов, на дорогу.

Словно кто-то нарочно оттормаживал мое движение. И будь я суеверным, узрел бы какой-нибудь знак, но я не верю ни в бога, ни в дьявола, ни в колесо Сансары.

Только в то, что время самый ценный ресурс. А деньги — нет. Поэтому я, не стесняясь, распахиваю бумажник и не глядя достаю оттуда пачку купюр и пытаюсь запихнуть в руки этой женщины, стоящей на моем пути. В карманы, куда угодно, лишь бы она взяла их наконец и пропустила меня.

Туда, где рожает моя жена! Моего, между прочим ребенка. Которого я чуть было не убил чужими руками, а сейчас больше всего на свете хочу спасти, и если для этого понадобится каждому стоящему здесь дать по мешку с деньгами, я сделаю это, черт меня побери!!

— Да что вы творите! — перекрикивая мои увещевания, женщина в белом отталкивает меня, и купюры ковром осыпаются между нами. Она переводит взгляд с них на меня, и я вижу отвращение, чувствую, что она смотрит на меня сверху вниз.

Будто я ничтожество, будто я не денег ей давал, а побираться пришел, весь перемазанный в грязи и покрытый струпьями.

— Совсем ополоумели! Думаете, все за деньги купите? — а потом, качая головой добавляет, — оплачено уже все пребывание, дальше на врача да на ребенка надеяться и молиться остаётся. Стойте здесь, позову главного. Разрешит — пройдете.

И я стою послушно, глядя на большие электронные часы, где минута сменяется следующей. Когда появляется главврач, проходит семь минут.

Для меня они кажутся вечностью, столетиями без воздуха, света и тепла.

— Мне надо к ней, — просто говорю седому мужчине, внимательно разглядывающему меня поверх прямоугольных очков без оправы, — я накосячил так, что вовек не замолить, но я им нужен, понимаете? Я их люблю. Обоих.

Не знаю, какие из моих слов трогают его врачебное сердце, он не сразу, но кивает, приглашая меня пройти следом.

Идем по лестнице, и мне кажется, что слишком медленно. Невозможно.