Развод. Ты меня предал (СИ)

Я сажусь на край кровати и накрываю лицо руками. Надо это прекратить. Я должен остановиться. У нас ничего не выйдет, и этого и не хочу. Я просто сорвался.

— Я хочу тебя…

— Ты должна уйти.

— Матвей…

— Это была ошибка, Ия. Я женат, у меня дочь… Я не знаю, о чем я думал.

А затем я замечаю прилипший на стене презерватив.

— Какой яркий штрих, — восхищенно охает Игорь где-то под кроватью. — Мне нравится.

Кажется, я помню, как откатываюсь от Ии, стягиваю резинку и отбрасываю ее в сторону. Она липнет к стене…

— Так работает наш мозг.

— Матвей, я понимаю, — Ия жмется ко мне, — но это не было ошибкой.

— Ада завтра вернется.

Молчание, и Ия встает с кровати, а я выныриваю из воспоминаний. Меня выворачивает наизнанку к ногам Игоря слизью и пеной. Меня трясет, будто в лихорадке.

— С возвращением, Матвей.

Я поднимаю взгляд. Убить его, чтобы он унес собой этот кошмар на тот свет?

Я не должен был этого вспоминать.

Это за гранью добра и зла.

Лучше бы жил с мыслью, что я моральный урод, который изменял жене с ее подругой. В этой версии контроль был у меня, ответственность на мне, а сейчас… Сейчас я… не знаю.

Я просто хочу исчезнуть.

— Она чокнутая сука… — шепчу я.

— Да, — Игорь расплывается в улыбке. — И я просто умираю от любопытства, кого она к тебе привела. Это чисто профессиональный интерес, Матвей.

Глава 30. Мне жаль

— Что ты тут делаешь?! — взвизгиваю я, когда в гостиную врывается Матвей.

Дикий, разъяренный, бледный и всклокоченный.

Он точно меня сейчас убьет.

Кидается ко мне, рывком стаскивает с дивана и толкает в кресло.

— Матвей!

— Заткнись! — с рыком оглядывается на меня.

Зверь. Сейчас он — не человек, а взбешенная зверюга.

— Папа? — Лиля замирает в проходе с кружкой чая.

На секунду в глазах Матвея проскальзывает черное отчаяние, но оно вновь сменяется злобой:

— И ты не лезь.

Что-то не так.

С моим мужем что-то не так.

Он срывает подушки с дивана, шарится по плотной ткани днища, пробегает пальцами по стыкам, и его всего трясет.

— Матвей… Что ты ищешь?

— Пуговицу! — рявкает он меня. — Сранную пуговицу, Ада! Пуговицу!

Он обезумел. Глаза горят ненавистью, и, кажется, он не совсем понимает, где находится.

— Какую пуговицу? — шепчу я.

Его надо успокоить.