— Мам, ты злишься?"
"— Нет, зайчонок, не злюсь, — и шепот у меня выходит скрипучим и сдавленным. — Ладно, злюсь, но не на тебя. Совсем не на тебя, — касаюсь ее теплой щеки. — Я тебя люблю. Ты у меня умничка.
Возвращаюсь к сообщениям.
Аленка: я с мамой не хитрю.
Ты же мое золотце. Закусываю губы, чтобы не разреветься.
Тутси Путси: а с папой хитришь?
Аленка: нет.
Тутси Путси: любишь его? Ты, наверное, его любимица. Папы очень сильно любят дочек.
Аленка опять пропадает с радаров. Сыпятся сообщения “Опять убежала?”, “Где ты?”, “Не молчи”, “Я же волнуюсь”, а затем летят фотографии котенка.
— Вот гадина, — шепчу я.
И последнее сообщение от Тутси Путси: Ален, не молчи. Ну, чего ты? Как у тебя дела?
Сообщение отправлено сегодня днем. До встречи с Наденькой в милом уютном кафе. И уверена, что это она.
— Какая-то она приставучая, — вздыхает Аленка. — Так и не сказала, как ее зовут.
Касаюсь экрана пальцами и печатаю сообщение: Надя, ты тут?
— Надя? — удивленно спрашивает Аленка. — Ее зовут Надя?
Я молчу, кусаю ногти и через минуту прилетает сообщение от Тутси Путси:
“Тут.
Что-то случилось?”
— Как ты узнала ее имя? — Аленка округляет глаза. — Мам?
Глава 18. Я не хотел всего этого
— Развод, значит? — Арс дышит тяжело и смотрит на меня исподлобья. — А что так? Мама вон тебя, похоже, простила и поняла. Нет?
— Я с разводом уйду ни с чем, — сажусь на скамью и откидываюсь назад, вытягивая ноги. — Простила и поняла она меня, как человек человека, а не как женщина, — поднимаю взгляд. — Ты и сам однажды поймешь меня, как человек человека, но, как сын, нет.
Некоторые вещи понимаешь только под одним углом, а под другим никогда не примешь.
— Хрень какая-то.
— Как и вся жизнь, — слабо улыбаюсь. — Я люблю вас и не хочу терять семью, но… я соглашусь с твоей мамой, что сейчас… — к горлу подкатывает ком, но я его сглатываю, — сейчас той семьи, которой у нас была, уже не будет. Другая женщина беременна от меня. Это факт. Даже при условии того, что я минимизирую общение и сведу все к тому, что буду только обеспечивать этого ребенка без вовлечения в пеленки и распашонки, то это ничего не успокоит и не сравняет.
— А избавиться от него не судьба? — глаза Арса недобро вспыхивают.
— Я не тот человек, который будет способен на подобное, — твердо смотрю в его глаза. — Можешь принять это за слабость. У нее уже живот есть.
— Мама не должна от тебя рожать четвертого…
— А это уже не тебе решать, Арс. У нас…
— Нет никакого нас! — повышает голос.
— Есть.
