— Я взял его на время, — Марк переводит на него взгляд. — на время, чтобы потом вернуть. Я все потом возвращаю. Через время. Иногда с трудом.
— С трудом?
— Ну… — пожимает плечами. — Да… И это, кстати, сложнее, чем взять.
— И я все еще не понимаю логику, — Арс режет стейк ножом.
— Потому что ты тупой.
— Он твой брат, Марк! — охаю я.
— Но его тупости это не отменяет!
— Значит, мы тут все тупые, а ты только один умный, — четко проговариваю каждое слово, — потому что никто тут тебя не понимает.
— Надо взять, а потом вернуть! — разводит руками в стороны.
— Просто взять неинтересно! Вот я снял с собаки ошейник, и скоро опять найду эту собаку и верну ей ошейник. Я ее вчера, кстати, выследил опять. Там же гуляют.
— То есть ты с живой собаки снял ошейник? — тихо спрашивает Глеб.
— Надо было с мертвой?
— Не дерзи, — медленно выдыхаю я.
— Что за собака? — Глеб не отводит взгляда.
— Не удивлюсь, если питбуль, — Арс жует и запивает мясо томатным соком, пряча улыбку за стаканом.
Марк подозрительно молчит, и я шепчу:
— Ты полез к питбулю?
— Он прикольный был, — Марк пожимает плечами.
— И совсем без ошейника я его не оставил…
— Подожди… — Глеб медленно выдыхает.
— Я ему вместо ошейника свой шарф повязал.
Арс хрюкает от смеха, отставляет стакан и прижимает кулак ко рту.
— Ты с ним был? — смотрю на него.
— Нет, — Марк кривится. — Он зануда в таких вопросах.
— Ты можешь сказать, что тебе стыдно и что ты так больше не будешь? — Аленка не выдерживает. — И чужие собаки вообще-то кусаются.
— Хорошее замечание, доча, — ноздри Глеба вздрагивают в страхе за сына и гневе.
— Кусаются. Очень сильной кусаются, так кусаются, что можно без руки остаться.
— Ну я же не дурак, — Марк хмурится. — Я полез к той собаке, которая бы меня не покусала. И да, я теперь не буду так больше делать, потому что, — скрещивает руки на груди, — уже неинтересно. Вы все знаете.
— То есть нам теперь ждать новых фокусов? — я в смятении приподнимаю бровь.
— Я теперь серьезный человек, — Марк вздыхает с усталостью серьезного дельца с многомиллионным оборотом.
— И согласен, что бейджик был ребячеством.
— Но тебе все еще не стыдно? — смотрю на него в ожидании “прости, мне жаль”."
"— Мама, — голос Марка становится еще серьезнее и официальнее. — Я принимаю к сведению, что тебя расстроил садовый гном и джакузи. И меня печалит лишь то, что ты злишься. Я постараюсь в следующий раз оценивать риски, последствия и то насколько ты будешь недовольна.
— Ты слышал? — смотрю в бессилии на Глеба.
