Разврат (ЛП)

Он больше не мог считать, что Лили сама виновна в случившемся с ней. Или упрекать Гермиону, что она не разбудила его. Или винить отца за то, что тот был мудаком и пьяницей. Или Дамблдора за то, что тот требовал от него слишком многого.

Гребаный герой? Это какая-то идиотская шутка. Он неудачник, и вызванный этим стыд, был огромен: давил на него, стремясь прихлопнуть, как какого-то трусливого таракана.

Снейп стоял на коленях среди рассыпанного вокруг пепла так долго, что перестал ощущать свою руку, до онемения сжимающую палочку.

Но что, если она жива? Что, если она ждет спасения? И вот он, ее спаситель, на коленях в грязи, как бесполезное дерьмо.

Северус тяжело вздохнул, вытирая глаза рукой. Никакого эффекта неожиданности уже явно не будет: да его и не могло быть. Если его предположения оправданы, они наверняка все это время знали, что Снейп и Гермиона идут к ним.

Он просто пойдет и предложит себя вместо нее. Это лучшее, что он может сделать. Ее жизнь стоит тысячи его жизней. Она удивительная. И совершит еще много хорошего и значительного.

С трудом поднявшись на ноги, он обошел потухший костер и направился к равнине.

По крайней мере, вероятно, он сможет увидеть ее еще раз. Трудно предугадать, в каком она будет состоянии. Ему была противна сама мысль, что все закончится именно так, когда он по глупости осмелился вообразить, что сможет сыграть с ней в шахматы на нормальной доске, попробовать новые блюда, охуенно приготовленные ею, и провести ночь в ее спальне, которую она ненавидела бы меньше, если бы он был рядом.

Его глаза влажно заблестели, и Снейп моргнул, подавляя боль, как делал всю свою жизнь. Еще есть вероятность, что никого из них не отпустят: что они с Гермионой умрут вместе. Эту мысль вместе с роем всех остальных, которые, словно гнойные нарывы, продолжали зудеть внутри, он спрятал за броней безжалостности, являющейся не просто его щитом, а ставшей второй кожей, железной и непробиваемой.

Он легко накинул на себя личину развратного мудака. И она подошла ему. Он наслаждался этими краткими передышками от боли, бесконечной боли. И теперь ему нужно было вернуть самого себя. Последнее, что сейчас нужно Гермионе, – рыдающая размазня, оплакивающая то, чего никогда не случилось бы.