Ребенок для Азата

А потому она приходила на работу в мой офис, спорила со мной на совещаниях, строила новую структуру эйчар департамента и даже иногда позволяла зажать себя посреди рабочего дня в кабинете.

Правда, Адиль все еще презрительно зовет меня каблуком, тряпкой, пляшущей на ветру по желанию женщины, но мне уже все равно. И уж тем более, кто бы говорил, в свете последних его действий, это вообще смешно звучит.

— Не твое дело, — грубит ожидаемо брат. Это понятно, тема болезненная.

Его женщина, которую он искренне считал своей, почему-то с этим не согласилась.

Что взять с европеек? Тут даже с воспитанной в патриархальной семье Наирой невероятные сложности и постоянное напряжение, а уж с такой, как ее либералка подруга…

Брату не повезло, но он не сдается. В этом весь Адиль. Убежала? Догонит.

А чтоб было больше поводов, мы теперь в Стокгольме открываем филиал. Совершенно экономически не обоснованное решение, но кого это волнует?

Я не вникаю слишком глубоко в их странные отношения, боюсь окончательно веру в старшего брата, как разумного, хладнокровного человека, утратить.

Иногда я думаю, а как бы все было, если б Наира не сбежала тогда? Если б она смирилась, продолжила жить так, как ей не нравится, но так, как нравится мне.

Как скоро бы я к ней охладел? Как скоро бы стал воспринимать ее, как нечто постоянное, то, что не боишься потерять, потому что даже в голову не приходит идея о такой возможности. Потери?

И думаю, что, наверно, не охладел бы. Просто потому, что эмоции слишком сильны.

Как меня тогда ударило по голове, в первую нашу встречу, в том ночном клубе, так до сих пор и не отпустило. Но относился я бы к ней точно по-другому.

И жил бы по-другому. Более спокойно, размеренно, привычно…

Сейчас она для меня — постоянный источник напряжения, стресса. И радости.

Я смотрю на нее, каждый раз удивляясь, что она со мной. Что она стала моей женой. Поверила мне опять.

И позволила мне быть рядом. С ней и Адамом.

Наверно, ни отец, ни дед, ни поколения моих предков этого бы не поняли и не одобрили.

Но вот странность… Мне уже скоро двадцать семь. Это много. Для человека, в двадцать четыре вставшего у руля компании, разбиравшегося с конкурентами, желающими разодрать ее на куски, и разобравшегося-таки со всем этим, возраст серьезный.

А я только сейчас начинаю понимать, что я — это не они. Не отец мой, не дед, не прадед. Я не дядя мой, и даже не старший брат.

Я — это я. Я совсем другой.

И она, моя женщина, тоже совсем другая.