Ребенок для Азата

И именно она показала мне, что я могу быть таким. Не жестко давящим свое, а пытающимся посмотреть на ситуацию с разных точек зрения.

До встречи с ней я был мальчишкой, инфантильным и обидчивым.

Теперь я становлюсь мужчиной. По крайней мере, я очень на это надеюсь…

Оказывается, для того, чтоб быть мужчиной, мало просто брать свое, требовать. Надо еще уметь искать компромиссы. Особенно с теми, кого любишь.

— Может, открыть вакансию маркетолога там? — предлагаю я, — возьмешь ее в штат…

— Она не хочет, — брат кривится, поднимает на меня взгляд, неожиданно беззащитный и больной.

Женщины… Они способны на многое… И убить, и воскресить…

— Азат! — голос Наиры звучит взволнованно настолько, что я тут же, забыв обо всем свете, срываюсь с места. Брат бежит следом.

Напряженные и готовые ко всему, мы выбегаем на лужайку у бассейна, и видим Наиру с Адамом на руках.

Она удивленно раскрывает рот, видя нас с Адилем, ойкает.

— Что случилось? Что-то с Адамом? — спрашиваю я, выдыхая уже с облегчением, потому что, по крайней мере на первый взгляд, с сыном все хорошо.

— Нет… Просто… Просто… — Наира поудобней усаживает Адама, воркует ему, — ну, сынок, повтори, что сказал, повтори…

Мы с Адилем как по команде переводим взгляды на Адама.

Тот улыбается очаровательной, так похожей на мою, улыбкой и радостно кричит, протягивая ко мне ручки:

Я, ощущая внезапную дрожь в ногах, иду к нему, падаю перед лежаком, где они сидят, на колени и забираю сына у Наиры.

Он цепляется привычно за мою порядком отросшую бороду и продолжает:

— Па-па-па-па-па-па…

— Папа, да… Папа… — я ловлю себя на том, что улыбаюсь, как сумасшедший, и мне немного неловко, что это видит мой брат.

Оглядываюсь на него и замечаю странно блестящие глаза.

Адиль торопливо отворачивается:

— Светло тут очень… Ладно… Я пойду…

Наира, ничего не понимая, переводит взгляд с меня на Адиля, и тому, видно, очень хочется скорее уйти.

Я не препятствую, впервые, пожалуй, за все время, что знаю брата, видя его в таком состоянии.

— Я позвоню тебе, брат… — кивает на прощание Адиль, а затем, помедлив, добавляет, — счастливый ты…

В его голосе столько горечи, что становится не по себе.

Но сделать я ничего не могу, помочь ему тоже никак не могу. Остается надеяться, что Адиль в свои тридцать пять тоже, как и я, поймет, что мужчина — это прежде всего тот, кто умеет брать на себя ответственность за принятые решения. И поступать так, как велит ему сердце, а не так, как требуют обычаи предков.