Пульс зашкаливает, а жар приливает к щекам, потому что ладонь Глеба находится прямо под моими обнажёнными бёдрами и почти касается... Боже...
Мне становится страшно. Я никогда не занималась любовью по желанию. И вообще то, что было у меня раньше, трудно назвать любовью или сексом. Я не знаю, как это бывает... по-настоящему. Каково это, когда тело вот так вот ноет, когда жаждет, чтобы к нему прикоснулись...
Голова касается мягкой подушки, а спина опускается на прохладную простыню. Запах Глеба усиливается – это его постель, его комната.
И мне здесь комфортно. Это будто бы моё место и всегда им было.
Хватаю мужчину за плечи, когда его губы оставляют мои и спускаются ниже, сначала к подбородку, затем к шее.
– Глеб, – хриплю еле слышно. – Я... Если ты со мной, то не можешь быть ни с кем больше... Я против...
Он замирает.
Чувствую, как возле моей головы прогибается матрас. С другой стороны тоже. Босс грозно нависает надо мной, заворачивая в кокон из своей силы и мужской энергетики.
– Если ты со мной, Инна, то не можешь быть ни с кем больше.
Я тоже против.
– Я... никогда... И ничего не... – начинаю по привычке блеять и оправдываться, но замолкаю, когда вижу подрагивание уголков губ Воронцова.
– И я тоже никогда, ничего и ни с кем. Всё то время, что я с тобой, я только с тобой. И хочу я только тебя.
От этих слов по венам растекается густая патока удовольствия, а к глазам подступают слёзы. Вряд ли стоит сейчас плакать, но меня накрывает таким облегчение от того, что у Глеба никого не было. И что он хочет меня.
Я нравлюсь ему как женщина. Дело не просто в том, что во мне его дети.
– Ты настоящая истеричка, Александрова, – босс поднимает руку и большим пальцем стирает слезу с моей щеки, затем ведёт влажным пальцем по губам и проталкивает его в рот.
Я чувствую соль.
– И ещё дурочка...
Его рот вновь набрасывается на мой. Щетина царапает губы, а соски болезненно ноют и трутся о его одежду.
В браке с Ренатом моя роль в постели заключалась в полном подчинении. Он отдавал приказы – я выполняла.
Мне нужно было сделать всё, чтобы ему было хорошо.
Глеб ведёт себя совсем иначе. Любое его действие доставляет удовольствие мне. Сам он ничего не просит. И до последнего остаётся в одежде.
Его язык мягко скользит по моей груди. Я вздрагиваю и машинально выгибаюсь дугой, когда сосок погружается в горячий влажный рот. Затем инстинктивно свожу бёдра, потому что ладонь Глеб вдруг ложится между ног и, я уверена, тут же становится мокрой от моего возбуждения.
