Ребус. Расшифровка

Самолюбию Нестерова, еще не далее как час назад уязвленному собственной супругой, подобное женское внимание оказалось весьма и весьма пользительно. Нестерову было чертовски приятно сознавать, что он, оказывается, еще «очень даже ничего» и что в свои сорок два все еще может нравиться женщинам.

Причем не просто женщинам, а молоденьким девушкам!!!

А вот Паша Козырев, в отличие от бригадира, если что-то и напевал в этот момент, то вовсе не мажорные, а, напротив, тягуче-тоскливые, минорные песни. Навроде: «я резал эти пальцы за то, что они не могут прикоснуться к тебе».

Нетрудно догадаться, что козыревские пальцы сейчас страдали из-за невозможности прикоснуться не абы к кому, а именно к Полине Ольховской. Такое «целомудрие» не было вызвано ложной скромностью «грузчика». Просто с недавних пор у Паши не имелось даже физической возможности хоть ненадолго остаться с Ольховской наедине.

Да, какое-то время Полина официально числилась на больничном, и ее отсутствие на козыревском горизонте было более-менее объяснимо.

Но теперь она вышла на работу – и что? Полина все равно продолжала пользоваться гостеприимством Ладонина, и отныне на работу ее привозили исключительно из Репино и исключительно на личной машине Игоря. Эта же машина забирала Ольховскую по окончании смены, поджидая в заранее оговоренном месте. Любые попытки Паши перехватить «любимую» во внеслужебное время и попробовать объясниться ни к чему путному не приводили – Полина упорно не желала говорить с Пашей ни на какие другие, помимо служебных, темы.

Самое «ужасное», что все это время Ольховская отнюдь не выглядела несчастной потерпевшей, то бишь недавней жертвой похищения и насилия. Напротив, в последние дни она как-то совсем не по-осеннему расцвела и на фоне всеобщего увядания природы ее светло-радостное состояние как-то особенно бросалось в глаза. Любому прохожему, задержи он свой взгляд на Ольховской чуть «на подольше», стало бы ясно: у этой девушки в жизни все хорошо, и идет она по жизни смеясь.

Как зовут причину этой удивительной «всехорошести», Козырев знал: имя ей было Ладонин, и в последние дни Паша серьезно готовился к очень жесткому и к очень мужскому разговору с неожиданно свалившимся на его голову соперником.

И вот сегодня он, наконец, решился. Пришла пора «поговорить за акварель»! Ибо, как говорил шолоховский дед Щукарь: «бордюр» – плохая женщина, а вот «акварель» – хорошая.

Паша добрался до Караванной и перед битвой решил напоследок перекурить прямо здесь, у входа в офис Ладонина.