Река Хронос

Отчим поморщился, недовольный собой, и сказал:

Он перевел дух, затем спрятал ключи в ящик стола, закрыл его и окинул взглядом кабинет, чтобы убедиться, что все стоит на своих местах и не напоминает о происшедших там событиях.

— Перейдем на веранду, — сказал отчим. — Здесь душно.

И тут Андрей понял, что в кабинете и впрямь душно, настолько, что у него вспотела спина и по виску стекла струйка пота.

— Обеда-а-ать! — закричала снизу Глаша, когда они вышли на веранду.

— Три минуты, — откликнулся Сергей Серафимович.

— Вы можете секретничать и за столом!

— За столом не секретничают, — отозвался Сергей Серафимович. В голосе его было облегчение, словно он скинул тяжкую ношу.

Он прошел к столику, разлил остатки шампанского, поднял свой бокал и негромко сказал:

Андрей выпил с наслаждением и жадностью.

— Глаша знает обо всем, — сказал Сергей Серафимович. — Но ей ничего не нужно.

— Я не претендую! — сказал Андрей. — Мне не нужно чужое имущество. Я не имею на это никакого права.

— Господи, он говорит о правах! — сказал Сергей Серафимович.

— Даю честное благородное слово…

— Оставь, Андрей, — сказал Сергей Серафимович. — Я тебе ничего не дарю, ничего не обещаю. Но, отлично зная тебя и полагая, что ты честный человек, я хочу, чтобы ты понимал, что являешься наследником некоторого состояния, которое ты не промотаешь с гимназистками.

— Сергей Серафимович!

— Дослушай меня! Ты пока ничего не понял. Я утверждаю, на основании моего немалого жизненного опыта, что ближайшие времена для нашей державы будут страшными и трудными.

— Спасибо, — сказал Андрей, борясь с растущим в нем раздражением, причины которого он еще не мог понять, — но я постараюсь сам заработать себе на жизнь.

— Дай Бог, — сухо сказал Сергей Серафимович. — А теперь обедать.

И он первым пошел к двери, словно забыл об Андрее.

Андрей спускался за ним по лестнице, глядя на седой, откинутый назад затылок отчима, и уже понял, чем он так рассержен: столько лет они с тетей жили в бедности, тетя поднимала его, Андрея, в основном на свое скромное жалованье, ибо субсидии от отчима были весьма скудны. Оказывается, тот сидел гобсеком на своих богатствах, вовсе не думая о судьбе пасынка. «Никогда в жизни, — твердил Андрей, — никогда в жизни не трону твоих проклятых побрякушек».