Река Хронос

Путь его лежал мимо длинного дивана, на котором как приклеенные сидели в ряд три девицы легкого поведения, а сбоку уместился, уткнув трость в пол и положив на ее набалдашник полные изнеженные руки, господин негоциант Сурен Саркисьянц.

— Добрый вечер, господин Берестов, — произнес он, не поднимаясь с места, — лишь его крупный нос поднялся и уперся Андрею в грудь, будто господин Саркисьянц намеревался его клюнуть. — Заприте на ночь дверь, — сказал он. — У нас небезопасно.

— Спасибо, — сказал Андрей. — Я запру.

Три девицы обратили к Андрею намазанные помадой и румянами рожи.

Андрей поднялся на третий этаж. Почему-то на лестнице он встретил совершенно в дым пьяного подполковника Метелкина, который волок по коридору, обняв за талию, толстую женщину в черном платье и белом переднике сестры милосердия. Наколка с красным крестом была сбита набок, и медсестра все старалась ее поправить и при этом громко говорила:

— Илья Евстафьевич, вы же пользуетесь моей беззащитностью.

— Молчи, сука, — повторял Метелкин.

Зрелище было неприятное, и Андрей хотел обойти эту парочку, но Метелкин, хоть и смертельно пьяный, сказал:

— Берестов, Берестов, из уважения к вашему положению в преступном мире дельцов и интриганов, к которому имею честь принадлежать, передаю вам Марию Валентиновну во временное содержание. Нате, подержите, потом вернете мне.

— Как вы смеете! — Медсестра наконец поправила наколку и начала рыдать.

Андрей поспешил к себе в номер.

Дверь Андрей запер изнутри, а потом, движимый тревогой, сунул ножку стула в ручки двустворчатой двери — теперь, чтобы открыть ее, надо было сломать стул.

Усталость была такая, что Андрей с трудом заставил себя умыться и еле доплелся до постели.

Постель была сказочно мягкой, но белье пахло плесенью.

Андрей заснул сразу, без снов.

…Он проснулся посреди ночи от страшного, испепеляющего чувства.

Он лежал некоторое время неподвижно, закрыв глаза и прислушиваясь к тому, что происходит с ним…

Андрей вскочил с постели, понимая при этом тщетность борьбы.

Клопы в гостинице «Галата» оказались и многочисленнее, и злее родных ялтинских и симферопольских клопов — видно, сменяющие друг дружку цивилизации тысячелетиями вырабатывали в них злобу, умение бить из-за угла и исчезать в складках мягкой перины.