Шкаф пятился, толкал спиной медлительную на поступок Дусю,
и оба они исчезали. Антон оставался… Мама, когда бывали они вместе в церкви,
надевала такой же платочек — узорчик чуть-чуть другой, но лишь чуть-чуть. И
фигурой мама была такая же основательная… Антон представлял, что это ему и маме
говорит Мармеладыч, когда удавалось тому втиснуться промеж правильных
""чересчур"" Домны Николаевны. Когда та задерживала на вдохе слова,
старик делился своим (хотя, ""той"" уже как бы и не было; были только
они — Мармеладыч, Антон и мама…):
— Я тут данько
напоминал Петру, — ему полезно, — что отцы святые говорили.
Надо нам ежедневно
умирать, чтобы жить вечно — это потому, что только боящийся Бога будет жив
вовеки. Страх Божий — лучшее от греха лекарство.
Ох уж этот
Мармеладыч! Никак не шел из головы. И добродушное его лицо с реденькой седой
бородкой, и безпомощно открывающая себя миру лысоватость, лишь на висках и
затылке скудно обрамленная пожелтевшими завитушками волос. Да, о Мармеладыче
здесь, в Лисово, думалось хорошо.
Ладно и ловко вписывался его образ в
лисовскую обнаженную необъятность. Играющие на ветру сережками березки готовы
были приподнять для него мягкий шелестящий полог, строгие еловые пирамидки
вот-вот бы и расступились, потеснили бы ряды, чтобы принять в средь себя его
щуплую, сутуловатую фигуру, и лисовский сумрак готов был укутать его, укрыть,
успокоить… Иное дело город, — колючий, холодный, равнодушный, — до него здесь
совсем не было дела. Антон замер, боясь потревожить пойманную вдруг мыслью
вечность и мирно пребывающего в ней Мармеладыча и маму, конечно же.
.. Маму…
Увы, скамейка рядом опустела, мама ушла. И ему пора. Антон поднялся и одиноко
застучал ногами по пустым лисовским аллейкам, теряя в грустном сумраке годные к
употреблению лишь здесь, в Лисово, мысли. Да и какой в них прок там, где
отечества, по словам Мармеладыча (а уж он-то не может ошибаться), нет даже в
пророках? ""Мы, итальянцы, безрелигиозны и испорчены более всех
других"", — прошептал Антон.
Макиавелли, делая таковое признание, возможно,
просто играл словами. Это куда как легко, коль чувствуешь себя хозяином всякого
слова. Но Антон сгибался под тяжестью этих слов — когда ты не хозяин, то вовсе
не до игры.
Залитая густой
темнотой трава отступала назад, дальше начинались проплешины, зияющие пустоты,
перетекающие в тоскливую пустыню с редкими, едва различимыми оазисами…
Ночью Антону
приснился старик Мармеладыч.
