Они идут по тихой, полупустынной улице — она и отец
Прохор — идут не торопясь, чтобы не нарушать чин и естество задушевной беседы,
и трудно даже предположить, что лишь накануне вечером впервые подошла она к
батюшке под благословение. Сейчас отец Прохор выглядит как рядовой советский
гражданин, ученый-филолог, например, отпустившей для пущей ""научной""
солидности бороду по грудь. Подрясник его аккуратно подоткнут под полы пальто,
так что ничто в его внешним облике не свидетельствует о принадлежности к
духовному сословию.
— Посмотри, —
батюшка указывает рукой на уже стряхнувшие с себя снег, но еще словно неживые,
деревья. — Видишь, как замерли они в своем зимнем успении? Они кажутся
мертвыми, но мы-то знаем наверняка, что живы. Так и вся земля спит и ожидает
воскресения. Скоро мы запоем: ""Христос Воскресе из мертвых смертию смерть
поправ…"" и земля, и деревья, и весь мир воскреснет и оживет вместе с нашим
Спасителем. Это ли не знак, это ли не символ вечности, безсмертия нашего бытия?
Анна слушает
затаив дыхание и благодарит Господа, что послал ее вчера вечером в храм, и что
встретила она там свою бывшую соседку по коммунальной квартире Нину
Григорьевну, приехавшую буквально на несколько дней в Ленинград…
Обнялись,
расцеловались и расплакались.
Нет, расплакалась, кажется, лишь она, Анна, а
Нина Григорьевна все больше матерински утешала, да поглаживала по плечу.
Сколько уж лет миновало, а все живо, словно пред глазами: и блокада, и
бомбежки, и студеная вода из Невы… ""За маму-то молишься?"" — спросила
Нина Григорьевна, а она, всхлипывая, кивнула и перекрестилась.
""Мы с
батюшкой нашим приехали, — прошептала Нина Григорьевна, — с отцом Прохором. Ему
Минеи и Октоих нашли в Питере. Заберем — и к себе во Псков: у нас, ужас, как
трудно с богослужебными книгами, все больше от руки переписанное. Старое
погорело, а новых нет. С Божьей помощью только и служим. А батюшка в алтаре с
вашим отцом Алексием. Подожди, познакомлю, чудесный у нас батюшка."" И вот
— первое благословение, мягкая батюшкина улыбка, добрый взгляд умных серых глаз
и тихий, проникновенный голос…
— Душа для
вечности, для Бога, но не для смерти.
У Бога все живы, — говорит отец Прохор…
Навстречу идет
женщина в черном флотском бушлате, за ней тянутся санки с дровами. Лицо ее
хмурое и безжизненное, и даже солнечные лучи, словно боясь окоченеть, обегают
его стороной. Женщина равнодушно скользит по ним взглядом и медленно уплывает
за их спины.
