— Ну вот, —
сказал успокоительно, — теперь все будет хорошо!
— Что будет
хорошо, — жена округлила глаза. — Это что, для Светки? Зачем ей это старье?
Семен
Никифорович, баюкая платок у сердца, медленно двинулся в спальню.
— Это мой ей
подарок, — он задумался, подыскивая подходящие, самые убедительные для
объяснения слова, — понимаешь, это очень важно — подарить кому-нибудь шапырдык,
иначе как жить?.. — Он более не нашел слов и замолк.
— Может скорую
вызвать, Сема? — жена в растерянности взялась за телефонную трубку.
— Не надо! —
уже из спальни отозвался Семен Никифорович. — Не надо никого вызывать. Просто
отдам ей в подарок, чтоб помнила…
Псков,
декабрь, 2002
Решето
(рассказ)
Из
сердца человеческого исходят злые помыслы,
прелюбодеяния…
кражи… злоба… гордость… безумство…
(Мк.
7, 21-22)"
"С рассветом за
окном дома старика Филиппыча зашумело воронье. Крупные черные птицы носились
над грядками с пожелтевшим укропом и луком, задевали крыльями кусты смородины,
заляпанные темными гроздями по сию пору неубранных ягод, и непрерывно
клокотали, плотно заполняя пространство гортанными “кар-кар”.
Своими большими
клювами они словно скребли по прозрачному стеклу порассветного неба, исчеркивая
его письменами извечного мистического ужаса, таящегося где-то за гранью бытия.
Давящее ощущение беды, как невидимое глазу ядовитое облако, расползалось отсюда
к ближайшим домам и далее по всей деревне, проникая сквозь запертые двери и
окна прямо в постели не пробудившихся еще поселян, и заставляя их поеживаться
от невыразимых безсознательных страхов.
“Свят, Свят, Свят…”, — крестилась на
самом краю деревни испуганная до смерти Аполинария Петровна, вырванная
непонятной жуткой силой из крепкого утреннего сна. А на другом конце так же
испуганно замер в своей постели псаломщик Петруня, натянув одеяло по самые
глаза и чуть слышно вышептывая привычную спасительную молитовку: “Господи,
помилуй, Господи помилуй…”. Кто-то, изнуренный до оторопи непосильным трудом,
быть может и не проснулся, упрямо вычерпывая ложкой затуманенного сознания
последние капельки сна, но и таковых тревога все равно достала, ледяным
дыханием коснулась некой сердечной глубины и оставила там студеный морозный
след, который отзовется утром острой болью в груди или хотя бы вспышкой
непонятной, разрывающей душу надвое, тоски…
Сам же Филиппыч
неподвижно сидел у окна, сидел давно, быть может, что и с самого вечера.
