Пока не знал. Но что-то чуть заметно
маячило на грани сознания, какая-то этакая правда. Разглядеть ее еще не
представлялось возможным, но по крайней мере, по исходящим от нее колючим
флюидам, было ясно, что правда эта суровая и не очень-то приятная и ему самому,
и Ивану Евдокимовичу, и всем жителям их деревни Пеньки, и далее — в райцентре,
и Карапетяну, и даже самому Чубайсу.
— Эх, вечно ты…
Все у тебя в другом дело … — махнул рукой так и не дождавшийся ответа Иван
Евдокимович и опять потянулся за сигаретой.
Закурил и, подергивая по обычаю
вверх подбородком, пустил в небо густую струю дыма. — Довели страну, вот скоро,
Филиппыч, и от наших Пеньков одни пеньки останутся. Растащат все Карапетяны, а
у нас все так и будет “в другом дело”. Эх, ты!
Иван
Евдокимович замолчал и несколько раз глубоко затянулся, так, что огонек
добрался до желтых заскорузлых пальцев, давно, впрочем, научившихся не
чувствовать жара, потом сказал смягчив тон:"
"— Эх, Филиппыч
сами мы с тобой пеньки.
Год другой и раструхлявимся в конец, так что и пеньков
уж не будет.
Филиппыч молчал
и смотрел вперед себя, туда, где через несколько шагов все начинало
расплываться колеблющимся катарактным туманом и откуда слегка сквозил пыльный
ветерок…
— Сколько нам
осталось с тобой? Год? Месяц? — продолжал Иван Евдокимович, — Пойдем мы с
тобой, Филиппыч, на Пеньковский погост, в сосновые домовинки.
Крестики бы
поставить только не забыли…
Он грустно
посмотрел на Филиппыча, в его обесцвеченные возрастом глаза, на дрожащий
подбородок… и было, в общем-то, совершенно ясно, к кому прежде всего относятся
эти его жалостливо-сентиментальные словечки. Сам-то Иван Евдокимович считал
себя мужиком еще крепким. Любил хорошо покушать, выпить и обстоятельно
поговорить под это дело. Совсем другое дело Филиппыч…
А Филиппыч
совсем затих, он сосредоточенно доискивался правды, той, которая хотя и далеко,
но все-таки есть (а как иначе?), только пока не давалось — не время, знать.
“Истина от земли возсия и правда с небесе приниче”, — вспомнились ему слова из
Писания. “Вот ведь как? Когда еще прочел, а память до сель сохранила. Чудно!” —
подивился он и вдруг спросил:
— Иван, ты
говел-то когда последний раз?
— Что-что? — не
понял тот.
