Он поправил на носу очки в тонкой металлической
оправе, потеребил длинную реденькую бородку и тоном врача-терапевта, не то
чтобы строго, но достаточно серьезно, спросил:
— Что ж вы так, Семен
Филиппович, храм позабыли? Надо бы вам себя побуждать к этому, вон, Зинаиду
просить, она ведь частенько бывает. Для вас храм — первое лекарство. А то ведь
только когда нас припирать начинает, тогда только бежим, мол, помоги Господи. А
раньше что? Господь ведь так спросит.
Филиппыч хотел объяснить,
что он никуда в общем-то и не бегал, но почему-то сразу передумал.
А то вдруг
обидится батюшка, уйдет? Ведь раньше-то хотел? Хотел. Вот и подал Бог…
— Говорил ведь, надо
поговеть, говорил? — встрял Петруня. — Вот Господь скорбями и торопит. Так-то…"
"— Многие ведь как думают? —
продолжал, между тем, батюшка. — Раз соборуешься, так значит непременно
помирать надо. Говорят, что после соборования нельзя мыться, нельзя есть мясо,
поститься нужно даже по понедельникам.
Все это неправда. В Евангелии от Марка
сказано, как апостолы, проповедуя в Палестине, мазали больных маслом и исцеляли
их. Это таинство исцеления. И в болезни человеку необходимо обращаться к Богу с
молитвой, не надеясь на врача только. Врач конечно тоже есть орудие Божьего
Промысла, но если Господь не благословит, то и врач никакой не поможет. А елей,
которым будем вас мазать, есть образ милости Божией, любви и сострадания. Но
прежде поисповедую вас, батенька, вы ведь верно давно не были на исповеди?
Филиппыч лишь покачал
головой.
— Принеси-ка, Петр,
требник, — распорядился Батюшка и принялся читать молитвы из поданной Петруней
книги. “Господу помолимся. Господи помилуй. Боже, Спасителю наш, иже пророком
Твоим Нафаном покаявшемуся Давиду о своих согрешениях оставление даровавый…”
Закончив, батюшка подошел к кровати, присел рядом и наклонился пониже, что бы выслушать
Филиппыча, блюдя от присутствующих тайну исповеди… Филиппыч поначалу не знал,
как и что говорить, но вспомнив про деготь, про грязные свои руки, про то, что
виноват, тихо зашептал что-то в самое ухо батюшке.
Он словно разглядел вдруг на
своих руках черные пятна от предательства, зловонную ляпку супружеской измены,
грязные подтеки от обманов и неверности своему слову, мусор наговоров,
пересудов, зложелательств и даже кое-где кучки угольков от покраж (надо же, и
сам подивился, и такое когда-то было!).
