Страхует первого, настороженно поводя вокруг стволом автомата. Пока тот не залег, с места не двигается вообще.
Не вижу других, но они наверняка где-то есть. Парочкой проверяющих здесь не обойдутся.
Бах!
Ага, контрольный.
Значит, кто-то из партизан еще жив… был.
Бах!
Уже глуше и с другой стороны.
Точно, эта парочка тут не одна.
– Глаза закрой! – шепчу я ему. – Увидят же! Издаля стрельнут!
Под шинелью вижу движение руки – он откручивает колпачок на рукоятке.
«Ну что, Максим, – приплыли? Сейчас немцы выйдут на полянку, и Виктор дернет за шнур. Сдетонирует ли заряд? Может… А может и не завестись: все-таки от землянки носилки стоят достаточно далеко. Хотя он ведь должен знать, где расположена взрывчатка. Но вот сработает ли основной заряд? Мне под ноги бросить – точно рванет, где-то здесь проложен детонирующий шнур, а этот-то сработает.
Во всех случаях сработает, даже и от меньшего взрыва. Сколько немцев мы захватим с собой? Двоих, троих? Мало… Но хоть кого-то, все не так обидно будет».
Но Петрищев меня не слышит, что-то там у него не заладилось. Так он в руку ранен! Прижал гранату левым бедром и правой рукой пытается колпачок отвернуть!"
"Шорох кустов – и на полянку вступает немец. И сразу же, с противоположной стороны, но чуть левее (чтобы не перекрывать товарищу сектор стрельбы), выходит второй.
Первый из вышедших стоит за спиной Виктора и его лица не видит. А вот второй – тот различает все очень отчетливо и, естественно, замечает шевеление руки. Ствол его оружия начинает двигаться вверх – сейчас он выстрелит. А Петрищев не успеет, это я уже хорошо понимаю. Сейчас немец застрелит его – и все… останутся неотомщенными все погибшие здесь партизаны.
Зазря, стало быть, пропадем…
– Kamerad! Ein Russischer auf die Bahre zuendet die Bombe![23]
Немец, к которому я обращаюсь, реагирует моментально, на автомате. Нажимает на спуск, и короткая очередь выбивает пыль из шинели Виктора. А секунду спустя оба ствола (его и первого солдата) уставились мне в лицо.
