Стиснув ладонями плечи друга, он обессиленно пробормотал:
— Случись нечто подобное, Соколик, и винить тебя будет уже… некому!
— Дим…
— А за Егора прости! Не прав я был. Несправедлив с тобой. И… раскаиваюсь.
Будто не веря услышанному, Пашка отстранился. Изумленно нахмурился.
Борзый же холодно усмехнулся, подтверждая все вышесказанное:
— Да брось! Мы ведь оба знаем, кто на самом деле ту кашу тогда заварил! И на чьей совести жизнь друга… тоже знаем! Только вслух не говорим. Неудивительно. Свои собственные ошибки признавать… чертовски сложно!
— Не соглашусь! — задумчиво отозвался Сокол секунду спустя.
— Каждый сам в ответе за свою судьбу. Нас никто силком туда не тащил. Сами поперлись!
— Хорош меня лечить! — передернул плечами Дмитрий, прекрасно понимая, что тот просто успокаивает его. — Предпочитаю смотреть правде в глаза.
На сей раз Пашка смиренно кивнул, пробормотав еле слышно:
— Как и я!
Похомов вперился в него тяжелым взглядом:
— Раз так, включай мозги! Одно дело, если мы найдем Шмеля своими силами и спросим с него за все содеянное.
И совсем другое… если выйдем на твоего отца по твоей наводке! Ты сам-то потом как жить с этим будешь?
Соколовский растянул губы в некоем подобии улыбки и неопределенно пожал плечами. А после, с трудом вытолкнув воздух из легких, признался:"
"— Да уж, с главой рода нам не повезло. Отец – страшный человек. Жестокий. Беспринципный. Когда вспоминаю наше с Викой детство, регулярные побои и бесконечные слезы матери, возникает жгучее желание свернуть ему шею.
Я никогда не понимал этого. Как можно к чужим людям относиться лучше, чем к своей собственной семье? Взять даже нашу соседку, Павлину Михайловну? Эта старуха слышала от него больше добрых слов, чем все мы вместе взятые! Порой мне кажется, что я люто ненавижу его. Но как только ярость стихает, с ужасом понимаю, что всецело ненавидеть отца не выходит, как бы сильно ни хотелось. Даже сейчас, когда знаю всю правду… не могу!
Дмитрий ободряюще похлопал Пашку по плечу, клятвенно заверяя:
— От тебя этого и не требуют! Все прекрасно понимают, каково тебе сейчас!
— Спасибо, брат! — тот с готовностью повторил его жест.
— Спасибо!
— Прорвемся, Паш! Будет трудно, но прорвемся!
Они одновременно отстранились друг от друга. Борзый даже попытался улыбнуться. Однако резко нахмурился, припомнив кое-что из монолога Соколовского. Сердце дико трепыхнулось в груди. Кровь ускорила бег по венам.
