Ренегат

– Ага. Не уходи никуда, – погрозил пальцем Коллекционер и направился в сторону выхода. – Упрямый ты человек, Николай Михалыч, – обратился он к бородачу.

– Служба такая.

– Ладно, служба… Как жена-то, родила уже?

– Двойню.

– Да ты что? Пацаны?

– Если б.

– Ну, девки – тоже хорошо.

Дверь барака закрылась, возвращая его обитателей в темноту, и Стас вновь почувствовал на себе пристальные взгляды. По клеткам побежал шепоток. Общее возбуждение нарастало, пока самый смелый представитель местной общественности – коренастый мужик в изодранном бушлате – не решился обратиться к герою дня.

– Это… Стас, – начал он осторожно, – ты вроде говорил, что дела у тебя в Арзамасе.

– Говорил.

– Стало быть, туда и двинешь?

– Если получится.

– Слушай, Стас, – парламентер подошел ближе и начал вещать доверительным тоном, – коли в те края идешь, может, и в Первомайск заглянешь? Брат у меня там. Андреем звать. Терещенко. Возле «пневматики» живет. Ты ему передай, чтоб денег собрал на выкуп. А, дружище? – Глаза просителя увлажнились, голос задрожал.

 – Выручи. Подохну я тут. Руки гнить начали уже. – Он вытянул пятерни с кровоточащими трещинами промеж пальцев и всхлипнул. – Скоро работать не смогу, и тогда все, хана мне.

Не успел Стас открыть рот, чтоб аргументированно отмазаться, как прошения хлынули со всех сторон.

Сидельцы принялись горланить, наперебой выкрикивая имена родственников, названия деревень, фортов, городов. Каждый надрывался что есть мочи, стараясь переорать разом вскипевшую толпу.

В ближней камере началась драка за место у решетки. Люди отпихивали друг друга, протискиваясь поближе к своей единственной надежде на спасение. Падали на колени, рыдали, умоляли…

Худющий парнишка лет семнадцати оказался прижат к прутьям напирающей сзади людской массой, но все равно продолжал беззвучно шевелить губами, глядя на Стаса, как на спасителя рода людского.

Пожилая женщина, лопочущая что-то про сыночка Лешеньку, резко отшатнулась, получив локтем в зубы, бухнулась на пятую точку и заревела, размазывая кровь по морщинистому лицу.

А толпа продолжала гудеть, обрушивая на Стаса нескончаемый поток бессмысленной информации.

– Заткнулись все! – проорал он так, что у самого в ушах зазвенело.

Сначала примолкла ближняя клетка, за ней вторая. Оставшиеся три, насторожившись, тоже сбавили громкость. И наконец, в бараке снова воцарилось молчаливое тревожное ожидание.

– Я иду в Арзамас и никуда больше, – заговорил Стас, дождавшись тишины.