Репейка

— Господин сержант, неужто меня не знаете?

— К сожалению, знаю.

— Господин сержант, жена убьет меня…

— Возможно, но только после допроса, если… если мы вас вообще выпустим.

— Господин сержант, клянусь…

— Довольно! Где ты был, Йошка, прошлой ночью?

— Вот как было дело-то… выпили мы, значит, немножко, а потом, черт бы побрал этого цыгана…

— Он твой родственник, если не ошибаюсь…

— Родственник-то родственник, а играет только за деньги… но, правда, редкостный скрипач. И мою любимую песню знает, и ведь как выводит, собака… вот эту…

— До которого же часу он играл?

— У меня, изволите знать, часов нет, да я все равно не помню.

— Ну, и куда же ты пошел?

— Так ведь шел, шел, потом отдохнул малость на травке… если, думаю, жена почует, что пил палинку — ой-ой!

— Ты один был?

— Один, прошу прощения, остальные-то меня бросили… в беде друзей не бывает… один был, вот как палец… можно мне идти, господин сержант?

— Можно, в соседнюю комнату.

— Ай! — схватился за голову лошадник. — Ой, что теперь будет… а ведь и корчмарь знает… право, знает…

Сержант знаком приказал ему покинуть комнату, а милиционеру — остаться."

"— Да, — кивнул тот, — его алиби в полном порядке. Корчмарь вышвырнул их в полночь, а на рассвете, когда мы набрели на него, он был еще пьян в стельку. Но мы все-таки прихватили его, ведь чем черт не шутит. Да и просто видеть мог что-то или кого-то, а расспрашивать его тогда не было возможности.

— Правильно.

Милиционер повернулся и впустил в кабинет носатого мужчину с птичьей головой.

— Доброго вам утречка, — поклонился долговязый.

— Здравствуйте, — сказал сержант и повернулся к печке, потому что Репейка вдруг шевельнулся и стал принюхиваться. У щенка мучительно стучало в голове, один глаз совсем заплыл, но он все же встал, как будто пробуя запах на вкус, потом, заворчав, двинулся к долговязому бродяге.

Сержант смотрел на бродягу, видел его исказившееся лицо, моргающие глазки.

— На место, Репейка! — крикнул он громко, и хорошо сделал, потому что собака, ощерясь и хрипло рыча, уже бросилась было на человека. — Там сидеть!

Репейка, правда, вернулся на место, но остался стоять и время от времени, склонив распухшую голову набок, принимался ворчать.

Человек переминался с ноги на ногу, а милиционер некоторое время смотрел на чернильницу, словно приводил в порядок свои мысли. Затем он встал и обошел бродягу кругом.