Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

Теперь Цезарь отметил про себя, что им противостоит столь же хитрый, а главное, благоразумный воин, как его дядя Марий.

– Значит, выходим? – снова спросил Лабиен.

Гай Юлий Цезарь провел тыльной стороной левой руки по лбу.

Но это не нарушало четкий ход его мыслей.

То, что им предстояло, не напоминало ни потешную битву на Марсовом поле, ни упражнения в военном лагере.

Это была война. Настоящая. Без правил и ограничений.

Цезарю впервые в жизни предстояло участвовать в бою.

Ему был двадцать один год.

Лабиен давал указания шести центурионам когорты, а он все еще не мог двинуться с места, неподвижный, застывший.

Он сглотнул слюну. Сципион впервые сражался в возрасте семнадцати лет. И спас собственного отца. А он трясется от страха в ожидании битвы.

Нет, видимо, он не создан для ратных подвигов.

Его судьба – Римский форум, слова, речи, базилики, где отправляют правосудие.

Если, конечно, ему суждено пережить это утро.

– Люди готовы, – объявил Лабиен, становясь рядом с ним.

Но Цезарь молчал и не двигался.

Лабиен понял, в каком он состоянии.

– Я тоже боюсь, – тихо признался он. – Для меня это тоже первая битва. Ты же знаешь. Но пора действовать, друг мой. Нам предстоит испытание. Нас учили сражаться. Это наш удел. Не только сражения, но и они тоже.

Гай Юлий Цезарь молчал, охваченный паникой.

Тит Лабиен не знал, что сказать. Он подумывал о том, чтобы возглавить эти шесть центурий и подождать, пока начавшаяся битва не увлечет его друга. Но именно Цезарь должен был вести людей в бой как военный трибун.

А он по-прежнему не мог шевельнуться.

Лабиену пришла в голову спасительная мысль. Он приблизился к Цезарю вплотную и шепнул ему на ухо четыре слова:

– Ты – племянник Гая Мария.

Но даже это, похоже, не сработало: племянник Мария по-прежнему был неподвижен, как статуя, и вместе с Цезарем застыла… вся мировая история.

На закате Гней Корнелий Долабелла прибыл в Путеолы к Луцию Корнелию Сулле. Несмотря на то что он добирался от Остии до местной гавани по морю, а не по суше, путь показался ему тяжелым и утомительным.

Как и его покровитель, он любил роскошь и удобства, но поездка был необходима: Сулла вызвал его к себе в Путеолы – добрый знак. Это могло означать только одно: власть. Официально решения принимал Сенат, но все знали, что судьбы Рима вершились на вилле, где уединился Сулла, сославшись на здоровье. На самом деле это был хитроумный ход, позволивший ему укрыться от интриг перенаселенного и трудноуправляемого Рима.