Единственная причуда, с которой его людям приходилось мириться и которую они искренне ненавидели.
К сожалению, именно сейчас ему взбрело в голову потолковать о деле Старк. Он прилетел из Вашингтона в Цинциннати и попросил Ника, возвращавшегося с семинара в Сан-Франциско, сделать остановку, чтобы побеседовать с глазу на глаз. Ник не желал обсуждать дело Старк: все произошло месяц назад, и ему было тошно даже думать об этом. Но что поделать? Он знал, что хочешь не хочешь, а придется подчиниться,"
"Он приехал в региональное отделение бюро, подождал шефа, и оба уселись за полированным дубовым столом в зале совещаний.
Ник двадцать минут терпеливо слушал, как Моргенштерн пересказывает подробности этого запутанного дела. И остался совершенно спокоен, когда шеф объявил, что он заслуживает всяческих поощрений за свои героические действия. Правда, внутри все кипело, но Бьюкенен давно привык скрывать истинные чувства. Даже босс с его орлиным взором, постоянно выискивающим следы переутомления или стресса, обманулся, посчитав, что Ник в прекрасной форме.
По крайней мере так думал сам Ник.
Закончив петь дифирамбы, Моргенштерн долго вглядывался в стальные глаза агента, прежде чем спросить:
– Что ты чувствовал, когда застрелил ее?
– Неужели это так важно, сэр? Зачем прокручивать все это снова и снова.
– Это неофициальная встреча, Ник. Нас здесь двое. Тебе необязательно обращаться ко мне «сэр», и да, я считаю это необходимым. Отвечай, пожалуйста. Что ты чувствовал?
Однако Ник медлил, ерзая на жестком стуле, как нашкодивший мальчишка.
– Откуда мне знать? И что значит «чувствовал»? Игнорируя вспышку гнева, босс хладнокровно повторил вопрос в третий раз:
– Ты прекрасно знаешь, о чем я. Что ты испытывал в тот момент?
Он давал ему возможность ускользнуть. Ник понимал, что может солгать и сказать, что ничего не помнит, что был в тот момент слишком занят, чтобы заботиться о своих чувствах, но он и Моргенштерн всегда были скрупулезно честны друг с другом, и он не хотел все испортить. Кроме того, Ник был уверен, что Питер мгновенно распознает ложь.
Поняв, что дальнейшие увертки бесполезны, он сдался и решил выложить все как на духу:
– Да, помню. Давно не был так счастлив. По-настоящему счастлив. Дьявол, я был на седьмом небе! Не вернись я в тот дом сразу, опоздай всего на полминуты, не выхвати вовремя пистолет, малыш был бы уже мертв. На этот раз я едва не опоздал.
– Но все-таки успел.
– Мне следовало бы сообразить быстрее. Моргенштерн вздохнул.
