Роберт Говард. Избранные произведения в 8 томах

Второй чернокожий собрался было подпалить ветки подле Н'Лонги, но вдруг замешкался. Кейн обернулся к своему собрату по несчастью: старик бессильно обвис на веревках. Он уронил голову, и из безвольно приоткрытого рта на тощую грудь капала слюна. Казалось, Н'Лонга умирает.

Ле Лу подался вперед и злобно выругался:

— Nom d'un nom! Никак старый хрыч задумал лишить нас развлечения? Клянусь копытами Сатаны, неужели мы не увидим, как эта рожа корчится в пламени?

Воин опасливо притронулся пальцем к телу умирающего шамана и что-то на своем наречии крикнул своим хозяевам, сидящим на тронах.

— Так и есть, откинул копыта, старый урод! Ничего не скажешь, великий колдун! — заржал Ле Лу. — Этот дешевый факир не пережил собственных усилий! Во имя…

Голос француза сорвался на визгливой ноте. Замолкли и тамтамы, причем настолько одновременно, будто барабанщиков постигла одновременная смерть. Зловещая тишина кругами расходилась над джунглями, точно капли крови в воде. Некоторое время Кейн слышал только потрескивание пламени, которое, как ни странно, не торопилось охватывать дрова у его ног.

Глаза чернокожих, сколько их ни было на поляне, были обращены к мертвому телу, распростертому на алтаре. Кейн не верил своим глазам: этого просто не могло быть! Труп со вспоротой грудной клеткой, труп, из которого вылилась до последней капли вся кровь, начал шевелиться!

Сперва неуверенно шевельнулась кисть, потом двинулась рука, а потом и все остальные члены начали судорожно подергиваться. Мертвец медленно повернулся набок, подтянул под себя ноги и неуверенно, словно незрячий, сел.

Это было поистине леденящее душу зрелище. Жуткий мертворожденный младенец, подобно рептилии, прорвал скорлупу небытия и вывалился в мир, с трудом удерживаясь на широко расставленных, негнущихся ногах с бесцельно болтающимися руками. Кейн при виде столь жуткого глумления над законами природы вознес молитву Господу.

И все это происходило в могильной — пожалуй, тут не подберешь лучшего слова — тишине.

Впервые в жизни англичанин испытал потрясение, начисто лишившее его не только дара речи, но и способности думать. А уж о том, что для него — пуританина — явление руки дьявола было более чем очевидно, и говорить не приходилось. Но Кейн не смел опустить глаза.

Де Лу, не завершив небрежного жеста, замер на троне, вытаращив глаза и открыв рот.