Роберт Говард. Избранные произведения в 8 томах

Но песни нашей тебе не позабыть никогда, — пели они, и над ночными джунглями плыло: — Никогда… никогда… никогда…»

Голоса этой ночи теперь будут тревожить его разум всю жизнь, напоминая, сколь сильно и многолико зло в нашем мире и что лишь во власти человека преумножать добро и справедливость.

— Хозяин, эгей! — Зычный окрик, порождая зловещее эхо, вдребезги разбил тишину над черным лесом.

— Не шибко уютное местечко, — подметил второй мужчина.

Двое спутников стояли перед дверью таверны, невесть каким образом уцелевшей на заброшенном тракте в лесной глуши.

Приземистое строение, кособокое и с прохудившейся местами крышей, было сложено из вековых замшелых бревен. Маленькие окна, больше похожие на бойницы, были забраны частыми решетками, а дверь изнутри заперта на засов. Прямо над дубовой дверью была приколочена изрядно выцветшая вывеска, на которой было написано что-то по-немецки и изображен расколотый череп.

В глубине дома послышались тяжелые шаркающие шаги, затем дверь со скрипом отворилась, и наружу высунулась бородатая рожа.

Здоровенный сутулый мужик отошел назад и жестом предложил посетителям зайти. При этом его унылая физиономия выражала отнюдь не радушие, а, скорее, досаду.

Внутри оказалось неожиданно уютно: тепло горел огонь в большом каменном очаге, а на добротном дубовом столе весело подмигивала свеча.

— Ваши имена? — Похоже, здешний хозяин не отличался разговорчивостью.

— Гастон Л'Армон, — сухо отрекомендовался тот, что был повыше ростом.

— Соломон Кейн, — столь же немногословно представился второй.

 — Но что, любезный, тебе в имени моем?

Мужчины разместились за предложенным им столом. Даже неискушенный глаз с легкостью распознал бы в них бывалых путешественников, привыкших преодолевать большие расстояния. Назвавшийся Соломоном Кейном был жилист, высок и широкоплеч. Он был облачен в нарочито аскетичное, черное, облегающее одеяние пуританина. Удивительную бледность его неулыбчивого лица еще более оттеняла низко надвинутая на лоб мягкая, с широкими полями, фетровая шляпа без перьев.

Его спутник — Гастон Л'Армон — был прямой противоположностью пуританину: сплошные страусовые перья и брабантские кружева, правда грязные и потрепанные. Лицо щеголеватого француза было правильных черт, однако красивым его не позволяло назвать слишком наглое выражение. Кроме того, общее благоприятное впечатление несколько смазывали беспрестанно бегающие глазки, старательно избегающие встречи со взором собеседника.