Родовое проклятье

 – Боже мой, Марфа! Премьера! Офелия! Господи, я опаздываю! И роль не прочитана… Марфа, черное платье давай! Живее, живее, как ты копаешься всегда!

– Вот-вот… Вам бы только скакать… – Марфа тяжело топала по горнице вслед за барышней, ловко подсовывая ей нужные вещи и на бегу затягивая шнуровку. – Что, кушать, стало быть, опять не станете? Вот помяньте мое слово, так в омморок и падете посреди этой вашей Афельи ногами вверх, кому хорошо будет? Да хоть ситный в карман суньте, мягенький, в тиятре сжуете! Да на улице есть не смейте, застудитеся! Да что ж это за наказанье небесное, сейчас и умчалась, как ветер вольный!

И действительно, Софья была уже за дверью: только белый платок промелькнул под окном да скрипнул снег в палисаднике под быстрыми ногами.

Марфа вздохнула, села, подняла с пола упавшие листки писем и долго, сердито разглядывала их, поворачивая и так и эдак. Затем сердито сплюнула, проворчала: «Вот ведь коровища безграмотная, дура…», сунула оба письма за пазуху и, накинув шушун, пошла к жившему через два дома дьячку. Все, что касалось ее барышни, Марфа, по ее собственному глубокому убеждению, должна была знать от начала и до конца.

До самого театра Софья бежала сломя голову. Прохожие удивленно уступали дорогу, видя несущуюся навстречу взбудораженную юную особу с зелеными безумными глазами, в сбившемся на затылок платке и распахнутом полушубке, из-под которого виднелось кое-как застегнутое платье. Театр был уже ярко освещен изнутри, возле подъезда стояло несколько экипажей, огромная афиша, гласившая: «Гамлет, принц Датский.

В главной роли – Снежаев-Бельский, в роли Офелии – Софья Грешнева (дебют)», собрала около себя группу оживленно болтающих людей. Краем глаза Софья заметила нескольких известных в городе рецензентов, но ей некогда было даже испугаться: времени оставалось в обрез. К счастью, никто не узнал в ней сегодняшнюю дебютантку и не обернулся вслед.

– Творец небесный! Слава богу! Наконец-то! – сердито закричал Гольденберг, когда запыхавшаяся, растрепанная Софья возникла на пороге уборной.

 – Софья Николаевна, неужто вы так жаждете моей погибели?! Полчаса до подъема занавеса, что же вы делаете?! Дважды посылали гонцов, Снежаев чуть лично не побежал!

– Про… простите… – едва выговорила Софья, падая прямо в полушубке на табурет и запрокидывая голову, отчего небрежно связанный узел ее волос распустился окончательно и отдельными каштановыми прядями устремился к полу.