Родовое проклятье

Да ты не вскакивай, не полошись. Говорил же, что обижать тебя не хочу. Сама ведь уже, поди, осмотрелась. Актрысам себя беречь – дело пустое. Я ведь знаю, сколько тебе уже предложений сделали. Обложат, как зайчика, со всех сторон, тебе и кинуться некуда будет. А этих любителев-то я знаю, позабавится такой да и выбросит, опять поедешь заработок искать, опять покровитель заведется… Так-то долго можно!

– А разве с вами будет по-другому? – как можно насмешливей спросила Софья, изо всех сил сжимая под скатертью снова задрожавшие руки.

– Знамо дело, – уверенно ответил Мартемьянов. – Мы с тобой первым делом отселева в Москву уедем. Тебе там самое место, я ведь цельный месяц слушал, что про тебя тут говорят да в газетах пишут. Сам я не больно понимающий, но люди-то говорят, что талан у тебя редкий! Поедем в Москву, каких хочешь учителей возьмешь, хоть петь, хоть плясать обучат, на любую сцену потом поступишь, хоть и в Императорский театр! Денег хватит, я на тебя ничего не пожалею, хоть сам нищий останусь, а ты у меня звездой светиться будешь! И ни один хлыщонок даже близко подступиться не посмеет: самолично голову скручу!

Софья молча встала, пошла к двери.

Взявшись за ручку, обернулась, посмотрела на купца. Мартемьянов поднялся, подошел и отпер дверь. Софья уже перешагивала порог, когда он взял ее за плечи своими горячими, тяжелыми руками (она чуть не присела под их весом), приблизился вплотную и, глядя в ее испуганное лицо темными, упорными глазами, сказал:

– Я ждать буду. Что ни решишь – так и будет.

– Прощайте, – прошептала едва стоящая на ногах Софья и бегом бросилась по коридору прочь.

На улице уже было темным-темно. Луна спряталась под набежавшими тучами, с Волги дул ветер. На углу стояло несколько извозчиков, и Софья, забравшись в ближнюю к ней пролетку, хрипло приказала:

В низеньком доме в переулке горели все окна. Марфа, как часовой, расхаживала вдоль забора с ружьем на плече. Увидев подъезжавшего извозчика, она остановилась.

– Софья Николаевна! Как же это называется-то? – провозгласил на весь переулок ее зычный и обиженный голос.

 – Спектакля-то бог весть когда закончилась, Марья Аполлоновна возвратившись, а вас – третий час ни слуху ни духу!

– После, Марфа… После, – отрывисто сказала Софья, отстраняя ее и проходя в дом. Марфа, оторопев, смотрела ей вслед. А Софья, быстро пройдя темные сени, толкнула дверь, из-под которой выбивалась тонкая полоска света, вошла и спросила:

Мерцалова, сидящая у окна, повернулась к ней.