Будем рубашки рубить, а потом – расшивать.
Катерина кивнула и подвинула к себе отрез батиста. Ей уже приходилось выполнять такую работу дома, с сестрами, и поэтому подробные объяснения Оли о том, как лучше и экономнее «рубить» из батиста рубашки, она пропустила мимо ушей. В конце концов Оля поняла, что новенькая прекрасно справляется и без ее советов, и обиженно умолкла.
Сделав с десяток выкроек, Катерина притянула к себе моток ниток, наметила узор и принялась молча, быстро вышивать. Зеленые глаза пристально следили за движениями иглы и лишь изредка взглядывали в заплаканное от дождя окно на мокрый сад.
Через какое-то время шепот и шушуканье в комнате стихли: работы в самом деле было много. Даже самые младшие, «стрижки», склонив обритые наголо головенки, усердно шили и вязали под надзором своей воспитательницы, полной, некрасивой Варвары Степановны.
Питирина куда-то ушла, но ее отделение и без пригляда работало прилежно, девочки не поднимали голов от рубашек и наволочек. Старшие девушки уже давно работали сами, стараясь изо всех сил: каждая понимала, что от ее усердия зависит, получит ли она в будущем рекомендацию начальницы или нет.
Рабочие часы уже подходили к концу, близилось время обеда, когда Варвару Степановну вызвали из коридора. Воспитательница тяжело подняла рыхлое, нездоровое тело со стула.
– Девицы, мне надобно отлучиться! Работаем, стараемся! Таня Сенчина, ты остаешься за старшую.
Сенчина мельком кивнула, продолжая трудолюбиво накалывать батист иглой.
Но, как только за воспитательницей закрылась дверь, ножницы, иголки и выкройки были забыты. Побросав работу, воспитанницы повскакали с мест и кинулись к столу, за которым сидела новенькая. Катерина была вынуждена прервать вышивание и положить заготовку: ее обступили со всех сторон.
