Вот я и побег… Говорю, невыносимо стало, мужики на прииске больно уж лихие, больно уж над человеком посмеяться любят… Не стерпел я, побег и расчета не получил… Ты-то как? Подфартило или токо с расчетом домой пришел? Мужики, говорю, лихие…
А под утро вдруг пожаловал отец, старик Заварзин. То глаз не показывал, порога не переступал, здесь же прилетел и с ходу долбить начал. Федор сел на кровати, опустил тяжелые руки между колен.
— Явился! На тройке влетел, ангел небесный! Верно, думал, с хлебом-то солью встречать его будут! Дивиться на тебя — экий богатый Федор-то! Да волосы рвать, что сами на прииски не пошли… На зависть людям ты вырядился! На зависть лошадей купил! А они тебе не завидуют, Федор.
Они боятся тебя. Твоего дурного богатства боятся.
— Я его не украл — заработал, — глухо проронил Федор.
— Кто знает, как ты его заработал, — вздохнул старик. — Егорка тоже на заработки ходил, да в одних подштанниках прибежал.
— У меня в шурфах чуть руки по локти не отгнили! — взъярился Федор.
— Видел бы ты, какая земля там, люди какие… Подфартило, вот и заработал! Меня бояться нечего!
— Как же тебя не бояться? — вскинулся отец. — На тебя же нынче вся Стремянка батрачить будет! Ты же с нас кровушки-то еще попьешь! Я к тебе наниматься пришел! — он вдруг бухнулся перед сыном на колени. — Возьми, Федор Степаныч! Христом-богом молю — возьми! Уж я тебе за одну токо кормежку работать стану!
Федор испугался, начал поднимать отца с пола.
Ребятишки проснулись, высунулись с полатей, глядят — дыхнуть боятся, жена белей стены сделалась.
— Тятя, дак чего ты, тять, — бормотал Федор. — Истинный бог, заработал… И батраки-то мне к чему? Да не к чему мне батраки!
— Не отказывай, Федор Степаныч! — блажил старик. — Возьми, с голоду пропадаю!
И цеплялся своими проволочными пальцами за шитую рубаху, за шерстяной английский жилет с золотой часовой цепочкой. Поскребыш спросонья заревел, ему подтянули уже грубеющие голоса старших.
Федор окончательно растерялся, отчаялся и от отчаяния, налился гневом.
— Чего вы мне душу-то рвете?! — заревел он, потрясая кулаками. — Будто я виноват, что земля не родит! Будто я Стремянку до нищеты довел! Ребятишки вон по деревням с голоду мрут! Люди траву едят!.."
"Он захлебнулся, не зная, что еще сказать, рванул жилет, брызнул пуговицами по сторонам, сел на лавку, огруз телом, и огромные, сильные руки упали с колен.
