Роковая ночь

Я подобрался поближе к ручью, наблюдая, как женщина безо всякого страха готовится принять свой конец, и — о великий боже! — когда она подняла серебряную пластинку, которая скрывала ее лицо, я увидел Ханзаде! Каково же было мое изумление! Я восклицал:

— О Господи! Могу ли я вынести это зрелище! — а между тем она уже отдавала себя в руки жрецов, которые увещевали ее вести себя достойно и твердо, чтобы заслужить блаженство в загробном мире. Ханзаде зажгла факел и поднесла его к возвышению из соломы и серы, а сама вошла в устроенный из прутьев шалаш, который был сооружен на моих глазах.

Вспыхнуло пламя. Горе переполняло меня, и, подавленный невыразимой печалью, я вернулся в свое жилище. В этот же вечер меня навестил Хабиб. Он спросил, какова причина моей скорби, и, узнав, удивился.

— Странно, — сказал он, — что эта знатная дама погибла по собственной воле единственно из преданности старому вельможе, которого не любила! Никто не принуждал ее приносить себя в жертву покойнику. Здешний царь издал распоряжение, согласно которому глава городской общины непременно беседует с теми вдовами, которые заявляют о своем желании взойти на костер; он старается разубедить их.

Если же какая-нибудь из них тем не менее кончает свои дни в погребальном пламени, то делается это вопреки воле городского наместника: женщины, которые на это идут, убеждены в том, что это добровольное самосожжение принесет им в потустороннем мире вечное счастье… Значит, Ханзаде принудила себя без страха принять смерть, зная, что в память о ней на месте сожжения будет установлено ее изваяние.

Пока Хабиб рассказывал мне все это, стараясь утешить меня и отвлечь, какой-то невольник подошел к дому и спросил обо мне. Услышав свое имя, я посмотрел на него и узнал: это был тот самый слуга. Он отозвал меня в сторону и сказал:

— О господин, моя прежняя хозяйка с гордостью пожертвовала собой, дабы ее добродетель была поставлена в пример всем единоверцам. Я же теперь в услужении у другой госпожи.

Она безумно влюблена в вас. Прослышав о том, что вы собираетесь отплыть в Сурат, она послала меня к вам с предложением…

— Образ Ханзаде, — перебил я его, — был и остается в моей душе! Да простит твоя хозяйка мою невольную неблагодарность, но ни одна женщина не привлекает меня, кроме погибшей Ханзаде, — и, отказавшись таким образом от свидания с неизвестной особой, я подумал было, что ни ее, ни знакомого мне слугу уже больше никогда не увижу.